Продолжительная беседа принца Му с И Моу
Ради пополнения бирюзового ларца высокоученый satharis предложил задание о благочестии в уезде Сыянь.
Поскольку итоги уже подведены, привожу текст задания и свой ответ.

Подобно тому как в южных областях Срединного Царства традиционно гордятся мастерами каллиграфии, в Лояне чествуют поэтов, в предгорьях И Шэ ценят ловцов птиц и дрессировщиков животных, подобно этому в области Сыянь издавна гордились знатоками ритуала. За их благородными жестами следили, затаив дыхание, как за выпадами искусных фехтовальщиков, и старались следовать им во всем. Одним из самых почитаемых людей в уезде был благородный муж И Моу. Когда следовало пребывать в скорби, никто лучше И не мог явить благородную сдержанность и глубокую скорбь. Лишившиеся родных в растерянности обращались к нему за советом, и пример И Моу помогал им преодолевать растерянность. Не было равных этому мужу и в способах выражения благодарности, а также и в соблюдении собственного достоинства, - наиболее высокопоставленные чиновники уезда брали у него уроки церемоний.
В Сыяни И Моу знал каждый, однако за пределами области многие люди скептически относились к сыянцам. К их числу принадлежал и принц Му, сторонник философии дао. Приехав в Сыянь, принц был полон предубеждений, и поначалу его предубеждения лишь укрепились. Но продолжительная беседы с И Моу способствовала тому, что принц переменил свое мнение.
ТРЕБУЕТСЯ ответить, на чем основывалось первоначальное мнение принца и какими аргументами И Моу смог переубедить Му?


Принц Му, как известно из скорбных летописных страниц, был в молодости не только сторонником философии Дао, но и большим охотником до чужеземной мудрости. особенно же - до книг северных варваров. Так, в одной из них, хронике "О временах военных и мирных, каковы они были в Мосыкэ", он вычитал следующее:
"Человек смиренный и лишенный ушей [перевод неясен] всегда поступал так, как велело мудрое сердце, ибо царство Небесного Императора внутри нас. Люди же надменные и пустые следовали установлениям и ритуалам, ибо прикрывали ими свою пустоту.
Когда человек следует велениям своего сердца, мир процветает; когда следует тому, что ему велят делать религия, традиция или власти, хотя бы это и было то, что противоречит тому, что он знает как то, что хорошо и благо, добродетель подменяется лицемерием, деяние - видимостью, а держава приходит в упадок".
Ужасные слова!
Принц Му читал также и сочинение варварского поэта из иной страны, дошедшее до Поднебесной в ниппонском пересказе под именем "Ран". Старшие дочери императора, почитавшие отца, как подобало по обычаю, и выражавшие это в нежнейших стихах, оказались злы и развратны, младшая же, к возмущению отца, высказала свои неподдельные чувства словами, которые в той стране почитаются грубыми, - за что и была изгнана. Император же, вскоре отрекшийся от престола и лишенный опоры, слишком поздно уяснил, чья любовь была большей.
Когда каждый повторяет и словом, и жестом, то что предписано, - как отличить человека верного от лицемерного предателя? - спрашивал принц Му. Когда в моих устах - слова добродетельного покойника, кому известно, что я чувствую и чувствую ли? Так исчезает доверие, сначала в семье, затем в государстве; ибо не скрыты ли тогда от государя настроения его подданных и помыслы приближенных? Много ли подлинной благодарности в условном поклоне на три ладони ниже пояса, или скорби - в забеленном рисовой мукой лице и нарисованных бровях, поднятых на полтора пальца? Проезжая через уезд Сыянь, я не мог отличить одного чиновника от другого, и ближнюю деревню от дальней - так были схожи слова и речи.
Подобным образом мыслил принц Му, о чем и написал глубокий, но, увы, ложный в основах своих трактат "Раздумья бабочки над душой цветка".

Выслушав принца Му, И Моу сказал:
Ответ мой поделен на четыре части и содержит четыре довода. Вот первый из них.
В великое заблуждение впадают те, кто утверждает, будто мы принимаем лишь верные решения, руководствуясь в день скорби или час ликования движениями сердца. Напротив того: минутный порыв зачастую видится нам ложным уже по истечении этой минуты; а между тем. он успел лишить нас всего. Но не меньшим заблуждением будет и слушать веления разума, ибо в такое время мало надежды, что тот остается спокоен и незамутнен. Кроме того, не чрезмерное ли доверие к разуму приводило ко многим потрясениям в государстве?.. Чему же следовать тогда? Несомненно, традиции, ибо она - не только указание на глубину поклона и высоту бровей, нет - это зримое выражение того. что думал и чувствовал в схожих обстоятельствах не один человек, но многие. Подобно тому, как лекари выжимают сок из многих трав и создают зелье, которое обладает свойствами, ни одной из них не присущими, так и традиция, будучи основана на всеобщем опыте, приближается ко всеобщему. Следовательно, соблюдая ее, мы становимся Человеком, чей вневременной опыт снова и снова воплощается в нас.
Затем следует второй довод. Совершая предписанные традицией деяния, мы заставляем свое тело двигаться так-то и так-то, а лицо - изображать то-то и то-то. Однако ни одно внешнее движение не возможно без соответственных движений внутренних. Так, даже тот, кто не чувствовал ни скорби, ни благодарности, выполняя необходимый ритуал, приводит себя в нужное состояние; подобающее поведение влечет за собой подобающую мысль, та - подобающее чувство. И так привычка становится натурой, натура же диктует мысли и поступки. Круг замыкается, и то, что было навязанным поведением, становится сущностью. Так укрепляется государство.
Об этом же - и третий довод. Лишь тот, кто знает ритуал в совершенстве, может увидеть и отклонения от него. Уверяю принца, что две деревни, которые он посещал. были вовсе не схожи между собой; так же - и чиновники, подносившие дары. Говорю, ибо знаком с обоими: дальний, кланяясь, чуть приподнимает левую бровь, а ближний - чуть склоняет голову вправо. Величайшая разница! Посему государю опытному не составит труда отличить верного слугу от лживого, и чем ближе они будут к безукоризненному исполнению ритуала, тем явственней будут разниться; но если бы слуги вели себя, как вздумается, исчезла бы почва для сравнения, и государь не знал бы, чему приписать их несходство - образу мыслей, строю чувств или иным причинам.
Довод же четвертый - неявный, однако важнейший. Язык наш был создан для обмена мыслями. Положим, что Яйцеголовый Мудрец, желая сказать "Разъяснил, как по полкам разложил!", вместо этого провозглашал бы "Вот тебе и слава!", - кто бы понял его? Так же и любой ритуал по сути своей является языком, общим для всех подданных Поднебесной, для императора и крестьянина. Несомненно, слова они произносят различные; но что произойдет, если они начнут говорить на разных языках? Смятения и шатания в государстве; смута и распад! Потому, соблюдая ритуал, мы выказываем тем самым не только то, что он выражает непосредственно, но и сверх того: "Я говорю с тобой на одном языке; мы с тобой одной крови". До тех пор, пока общий язык сохраняется, государство едино и сильно; когда общий язык исчезает, падение государства неизбежно. Чем была виновата третья дочь варварского государя? Не тем, что сказала отцу "Я вас люблю, как долг велит, не больше и не меньше", - ибо это справедливо и благонравно. Вина ее в том, что произнесены эти слова были на языке, непонятном никому, кроме нее самой; а когда бывший император выучился тому же языку у бури и безумца, он и сам стал изгоем - именно по этой причине.
Уезд Сыянь есть школа, в которой учат языку и чиновников, и принцев; в том залог нерушимости Поднебесной!

Выслушав четыре благородных довода, принц Му совершенно переменил свое мнение, наградил И Моу, велел истребить все экземпляры своего несчастливого трактата и жестоко карал тех, кого уличал в его чтении. Царство же, которым он правил, пало через пять лет от набега северных варваров, языка не знавших вовсе.