Михаил Назаренко (petro_gulak) wrote,
Михаил Назаренко
petro_gulak

Categories:

Фон Кихот и Томас Манн (2)

(начало)

Не верите, мои построения кажется искусственными? Тогда ознакомьтесь с письмом Томаса Манна «Нобелевскому комитету по присуждению премий мира». Это еще год спустя, 1935-й. Манн живет в Швейцарии и из швейцарской же прессы узнает, что наиболее вероятные кандидатуры на вручение премии – чехословацкий президент Масарик и немецкий пацифист, публицист Карл фон Осецкий, с 33-го года сидящий в концлагере. Масарик, конечно, хорош, но Манн призывает отдать премию Осецкому, находящемуся в поистине тяжкий условиях.

Впрочем, при внимательном прочтении, оказывается, что тут, как и в случае с «Путешествием с Дон Кихотом», и даже еще более явно обращение не столько к Нобелевскому комитету, сколько к Германскому руководству, его вершине – канцлеру и теперь уж президенту Гитлеру.

Цитата длинная, но не скучная, к тому же мы будем вклиниваться в нее со своими комментариями.

«Сама природа идеи мира, а может быть, и сама природа правительств такова, что идеи мира обычно находятся в оппозиции, и в этих случаях те, кому надлежит присуждать премию, должны волей-неволей выступать за оппозицию, против правительства. (Хорошее вступление в тему, интересное, парадоксальное и не бесспорное. – О.К.)

Однако правительство, о котором здесь идет речь, исповедует, как всем известно, ярко выраженные пацифистские взгляды. (Ну, вы поняли, о каком правительстве идет речь – о немецком, нацистском, разумеется. Тут у Манна много хорошего, яркого: и вот это «однако» в начале, противопоставляющее миролюбивое нацистское правительство прочим, обычным, «природным», не благосклонным к идее мира: и «как всем известно» - ну, действительно, неужели кто-то во всем мире может сомневаться в пацифизме автора «Майн кампф»; и «ясно выраженные пацифистские взгляды» его правительства. Впрочем – внимание! – дальше идет расшифровка последнего тезиса. – О.К.) Всем памятны речи, в которых фюрер германского государства, к общей радости и облегчению, заверил всех, что он и его помощники стремятся к миру и что германское вооружение как материальное, так и моральное имеет сугубо мирный характер. (Не канцлер, заметьте, не президент, а «фюрер германского государства». Уважительное употребление нового, нацистского титула главы государства, правительства, правящей – и теперь уже единственной – партии очень показательно. Ходатайствуя за несчастного Осецкого, Манн настолько дипломатичен, что, по сути, лоялен нацистам. – О.К.) В Германском официозе «Фелькишер беобахтер» можно прочесть статьи, которые подобны огнеметам, извергающим пламя против мировой военной промышленности и происков, которые могут когда-нибудь привести к тому, что молодежи Европы еще раз придется истекать кровью на полях сражений. (Замечательный образ, даже и не поймешь специально это получилось у Манна или невольно: «огнеметы против военной промышленности». Ага, говоря современным языком – «рок против наркотиков» или «пчелы против меда». – О.К.) Каковы бы ни были человеческие, духовные, политические разногласия между германским рейхсканцлером и писателем, выдвинутым на премию мира, в решающем и главном – в общем отвращении к войне – оба они придерживаются одних взглядов. (И снова непонятно: Манн, льстя миролюбию Гитлера, действительно верит ему или же пишет так исключительно в надежды высвободить Осецкого? – О.К.) Тот факт, что несмотря на это, Осецкий вместе со многими пацифистами содержится в бессрочном и страшном заключении, принадлежит к тем противоречиям и логическим несуразностям национал-социализма, с которыми мы сталкиваемся в жизни и которые не только не смущают, но даже преисполняют гордости его приверженцев. (Наконец-то появилась критика нацизма и его политики, но сколь аккуратная! Бессрочное и бессудное содержание в концлагере – это «противоречия и логические несуразности»?! Можно ли изобрести более мягкую и милостивую формулировку. – О.К.) И что же, оскорблением для германского правительства было бы, если бы борец за мир Осецкий – он, кстати, не коммунист и не еврей – получил премию мира? (А вот это уже просто отвратительно. В своем адвокатском раже Манн преступает очень важную этическую черту. Вот этим сказанным в проброс «он, кстати, не коммунист и не еврей» за нацистами де-факто признается законное право оскорбляться на вручение Нобелевской премии мира человеку неугодной им национальности, политической принадлежности. Очень скверно сформулировал лауреат Нобелевской премии по литературе. Очень! – О.К.) Нет, оскорблением для германского правительства будет, если мы усомнимся в правдивости его речей и, считаясь лишь с тем, что нам представляется его истинными взглядами, отвернемся от такой обоснованной кандидатуры, как кандидатура Осецкого. Это мое мнение и мне кажется, что иного мнения здесь быть не может. Лишить бедного Осецкого премии из-за того, что германское правительство могло бы выразить недовольство по поводу его награждения – вот что было бы оскорбительным недоверием к клятвенным заверениям этого правительства, вот что было бы нарушением дипломатического этикета (Какая сложная и тщательно, в лучших традициях софистов, выстроенная конструкция. Манн пытается загнать нацистов, Гитлера в логическую ловушку типа «Догонит ли Ахиллес черепаху?», «Три камня – это куча?», «Может ли всесильный Бог создать камень, который сам не сможет поднять» и т.д. Осецкий – пацифист. Гитлер и его помощники – тоже пацифисты. Как же, если он искренен, пацифист Гитлер может быть против присуждения премии пацифисту Осецкому? Снова, как и в «Путешествие с «Дон Кихотом», тема художник – власть, попытки образумить ее, научить чему-то. – О.К.)

Дальше Манн, сбивчиво, повторяясь, рассуждает о том, как хотелось бы, чтоб эта премия помогла Осецкому, этому новому Флорестану (узник, герой единственной оперы Бетховена «Фиделио») освободиться. Но возможно он уже сломлен духовно и тогда его не освободят из-за плохого внешнего вида. Но и это не должно помешать решению дать ему премию. Почему? Вновь переходим к прямому цитированию Манна.

«Ибо дело ведь не в одном человеке, он – одна из тысячи жертв, он жертва той исторической динамики, излюбленным девизом которой являются слова о щепках, которые летят, когда рубят лес; этой динамике, в бесконечной ее жестокости, летящие щепки гораздо важнее самой рубки леса, и она требует все новых жертв чтобы утвердиться в своем великолепии. (Вот, вот, наконец, то, что мы ждали от рупора правды Томаса Манна – «бесконечная жестокость исторической динамики, утверждающейся в своем великолепии». И не правда ли, как современно звучит для сегодняшней России, как отчетливо запахло вдруг Прохановым?. – О.К.) Нет, не отдельный человек, как бы ни скорбело о нем сердце, важен для духа и мысли. (Не понял! Ни про «отдельного человека» ни про его связь с «духом и мыслью». – О.К.) Здесь речь идет об устройстве мира, о положении человека вообще, судьба которого в мрачной своей безнадежности так страшно напоминает судьбу узника Флорестана и тех, кто вместе с ним наполняет тюрьмы Писарро. (Указанное непонимание не прояснено. Говоря о «человеке вообще», Манн тут же опять сбивается на узника Флорестана. И, понимая, что сбился, неловко добавляет «и тех, кто вместе с ним». – О.К.) Какой радостью и избавлением было бы, если бы неожиданно с какой-нибудь высокой башни прозвучал сигнал, возвещающий о прибытии добра и справедливости, облеченных королевским авторитетом. (И лишь теперь что-то проясняется. Но для этого нужно напомнить суть оперы «Фиделио». События ее разворачиваются в Испании XVII века – стране и эпохе Дон Кихота, между прочим. Отвратный начальник тюрьмы Дон Писарро засадил в глубокий подземный застенок врага своей тирании Флорестана и хочет его убить. Но его козни разбиты и завершается все триумфальным приездом королевского министра Дона Фернандо. «С высокой башни прозвучал сигнал, возвещающий о прибытии добра и справедливости, облеченных королевским авторитетом» - это просто буквальный пересказ финала оперы. Дон Фернандо и освобождает Флорестана. А кто король, единоличный правитель в Германии 1935 года? Фюрер! И музыку любит, особенно оперы. Бетховена, кумира Вагнера, очень даже уважает. Манн переводит свою мольбу о помиловании Осецкого на понятный и комплиментарный Гитлеру язык оперных образов, что характерно – опять испанских. Вот она сверхзадача письма, вот его логичный финал – личное обращение к фюреру! – О.К.)

Следом – и параллельно – второй финал: изложенная в двух предложениях, но уже не в таких ярких образах, а в чистой экспрессии мольба к Нобелевскому комитету: «Дайте же – я от всего сердца прошу!».

Снова появляется испанская тема в образе фюрера. То был Гитлер как Дон Кихот, теперь же – Гитлер как могущественный король Испании… Такая образность для Томаса Манна неслучайна. Будучи немецким писателем, очень немецким и очень писателем, он прекрасно чувствовал пиренейские токи в своей крови. Девичье имя его матери Юлия да Сильва-Брунс, а бабушку по материнской линии звали – Мария Луиза да Сильва. Она – бразильянка, креолка из родовитой семьи португальского происхождения. Связи между Португалией и Испанией всегда были очень тесными, а во времена Сервантеса, Дон Кихота и Флорестана они вообще составляли единое государство (1581-1640) [*]. Показательно, что после выхода первого тиража «Дон Кихота» в Мадриде следующие два издания были «пиратскими» и вышли в Лиссабоне. Так что образы эти для Манна не чужие, свои – семейные.

[*К месту можно вспомнить, что и Альфред Розенберг, говоря в связи с романом «Дон Кихот» о германских, готических корнях пиренейской аристократии, не разделял Испанию и Португалию, называя через запятую испанца Сервантеса и португальца Камоэнса. Розенберг разделял их только во времени (похоже, тут нацистский теоретик что-то напутал, потому что эти люди почти ровесники, Камоэнс родился всего лишь на два десятилетия раньше), но не в пространстве или этнической, культурной самоидентификации.]

Гитлер как Дон Кихот, только сильный, властный, не смешной… Почему найдя столь точный образ, Манн не развил его, оставил недопроговоренным, непроявленным? Почему? Кажется, что он не хотел отдавать нацистам такую сильную, «намоленную», общечеловеческую фигуру, какой являлся герой Сервантеса. Такое впечатление, что Манн сам испугался позитивного, эмоционального эффекта такого сравнения, оттого и скомкал его.

А в другой работе Томаса Манна, эссе о Сервантесе, он проводит параллель между Дон Кихотом и Ницше. Вот как написал об этом марксистский философ и критик Георг Лукач (о нем поговорим чуть позже): «В этюде о Сервантесе, написанном до захвата Гитлером власти, мы находим более критическое, чем прежде, отношение писателя к Ницше. Томас Манн сравнивает (в конце этюда) Ницше с Док Кихотом».

Да-да: не только Гитлер как Дон Кихот, но и Ницше как Дон Кихот! И снова в критическом аспекте! Похоже, именно эти размышления о треугольнике Дон Кихот – Ницше – Гитлер десяток лет спустя, в 1947 году (эссе «Философия Ницше в свете нашего опыта»), вылились у Манна в такое развернутое пояснение:

«Однако наше благоговейное чувство (перед мучительными размышлениями одинокого, лишенного любви философа Ницше. – О.К.) поневоле уступает место чувству неловкости и стыда, когда бесконечные издевки Ницше над «социализмом подчиненной касты» (чернь, холопы в фразеологии Дон Кихота. – О.К.), который он клеймит как ненавистника высшей жизни, в конце концов, убеждают нас, что ницшевский сверхчеловек – это лишь идеализированный образ фашистского вождя и что сам Ницше со всей его философией был не более как пролагателем путей, духовным творцом и провозвестником фашизма в Европе и во всем мире. И все же я склонен поменять здесь местами причину и следствие, потому что как мне думается, не фашизм есть создание Ницше, а наоборот: Ницше есть создание фашизма; я хочу этим сказать, что Ницше, в сущности чуждый политики, не может нести моральной ответственности за фашизм, что в своем философском утверждении силы он, подобно чувствительнейшему индикаторному инструменту, лишь уловил и отметил первые признаки нарождающегося империализма и, точно трепетная стрелка сейсмографа, возвестил западному миру приближение эпохи фашизма, которая для нас стала действительностью и останется ею еще надолго, несмотря на то, что в войне фашизм был побежден».

Очень показательно, что в этом послевоенном тезисе из найденной Манном триады выпал Дон Кихот. И это вновь не случайно. Ведь Манн тут совсем не упоминает о черте, объединявшей всю троицу Дон Кихот – Ницше – Гитлер: безумный идеализм. Он ведет родство Ницше и Гитлера по другой линии: «утверждение силы», в чем Дон Кихот явно слаб. Почему так? Наверно, потому что «эпоха фашизма… стала действительностью и останется ею еще надолго, несмотря на то, что в войне фашизм был побежден». А раз это действительность, и действительность рискованная расширяющимся воспроизводством, возвращением, то незачем говорить в связи с ней о таком возвышенном качестве, как идеализм. Опасно. Лучше акцентировать внимание на скверном «утверждение силы», которая, однако была одолена другой всеземной силой союзников.

И здесь уж парадоксальным образом за скобками остается Ницше, который умер безумным, но непобежденным. В то время, как Дон Кихот и Гитлер умерли проигравшими. Но оба остаются для нас (и для Манна) действительностью. Один как добрый Дон Кихот (психически выздоровевший Алонсо Кехана), другой как злой (до самого своего самоубийства пребывавший в мороке своих представлений о заговоре еврейских «драконов, великанов и злых волшебников» Адольф Гитлер).

А теперь вернемся к упомянутому уже эссе Томаса Манна о Сервантесе, так хорошо дополняющему «Путешествие по морю с «Дон Кихотом». Рассмотрим подробнее и его, и марксистские комментарии по нему. Интересный поворот темы получается. Ибо в данном случае уже сам Манн выступает как бы в роли Дон Кихота, за которого борются два режима, две идеологии,

Это работа Томаса Манна, в России почему-то практически не цитируема. Итак, в середине тридцатых вышел сборник писателя «Страдание и величие мастеров». Как видим, название повторяет доклад о Вагнере, только фамилия композитора заменена на «мастеров». В книге – рассуждение о том же Вагнере, а так же о Гете, Шиллере, Ницше, многих других, и что особенно важно для нас – о Сервантесе. Очень показательно соотнесение времени и места выхода сборника – 1935 год, Берлин! Напряженность во взаимоотношениях писателя и нацистского режима нарастает… Некоторые исследователи даже говорят о принципиальном разрыве Томаса Манна с нацистами», но, судя по приведенному факту, явно торопятся. Тут же классическая политика кнута и пряника!

Пряник, грубый, черствый, но все же пряник (невключение в список литературы, подлежащей сожжению на аутодафе 10 мая 1933 года; мирный и полный возврат автору дневников, оказавшихся в мюнхенском штабе НСДАП, с описанием личных переживаний, а Манн, как известно, был очень склонен к гомоэротике;) сменяется кнутом (требование вернуться в Германию для продления загранпаспорта, угроза ареста, конфискация имущества).

И вот в таких условиях в Берлине издается сборник литературоведческих, размышлений Манна, да еще название его полностью повторяет название скандального доклада 1933-го года о Рихарде Вагнере, раскритикованного в дым партийной и патриотической общественностью! Что это, если опять-таки не пряник. Что это, если не оттепель во взаимоотношениях Томаса Манна и нацистов. Как тут не вспомнить, что написанное в это же время письмо «Нобелевскому комитету по присуждению премий мира» по отношению к фюреру так же в целом лояльно.

Чрезвычайно показателен и мгновенный отзыв на выход данный книги с Советском Союзе! Уже в декабрьском 1935 года номере журнала «Литературный критик» вышла статья видного венгерского ученого-марксиста, живущего в СССР, Георга Лукача «Томас Манн о литературном наследстве» с характерным подзаголовком «Борьба за культурное наследство – одна из важнейших задач антифашистского движения».

После не долгого вступления Лукач берет быка за рога – записывает Манна в союзники. То есть, по сути, сам борется с нацистами за «культурное наследство» в виде Томаса Манна. «Не подлежит ни малейшему сомнению, что статьи Томаса Майна – антифашистские. Наименее определенно выявлен этот их характер в этюде о Сервантесе, впервые напечатанном в 1934 г. и написанном в 1932—33 гг., т. е. еще до захвата Гитлером власти». Потрясающе неловкое и нелогичное начало! «Не подлежит ни малейшему сомнению» и тут же встык «Наименее определенно выявлен этот их характер в этюде о Сервантесе». (Как-то даже неловко за автор, учившегося в университетах Будапешта, Берлина и Гейдельберга). Геноссе Лукач, если уж действительно «Не подлежит ни малейшему сомнению» так и нужно начинать с самого яркого, несомненного антифашизма, а не с «наименее определенного».

Да и дальше по ходу чтения статьи трудно понять, в чем же «несомненный антифашизм Манна». В том, что он за гуманизм против варварства? В том, что он не считает буржуазный строй окончательным в истории человечества? Слишком общо. В раскрытии «образов Гете и Рихарда Вагнера, занимающих центральное место в германских национал-социалистических литературных мифах» с антифашистских позиций?

Все это выдавание желаемого за действительное, поскольку Манн анализирует данные фигуры не с антифашистских или фашистских позиций, а с литературоведческих.

И вот тут у писателя, по наблюдению марксиста Лукача, превеликое множество ошибок и рисков скатится в еще более опасные заблуждения.

«Значительная неясность основных положений Томаса Манна ослабляет действенность его оружия. Томас Манн не видит неразрывной зависимости буржуазного гуманизма от буржуазией революции».

«Он делает ошибку, характерную для развития буржуазной немецкой идеологии последних десятилетий и отрицает связь между гуманизмом и революцией применительно к Германии и к немецкой литературе».

«Эта параллель, содержащая отдельные тонкие наблюдения, все же находится в опасной близости к определенной исторической традиции, которая часто против воли Томаса Манна ведет его к неверным суждениям о развитии культуры в Германии. Ведь, следуя этим путем, Томас Мани должен приукрашивать и консерватизм Гете и, следовательно, консерватизм разных оттенков во всей культуре». (Вот, хорошо! Приукрашивание «консерватизма разных оттенков во всей культуре» - что это, говоря на марксистском языке Лукача, если не прямое пособничество нацистской идеологии? – О.К.)

«Безоговорочно называя Гете консерватором, Томас Мани поступает непоследовательно и идет на недопустимую уступку теориям, господствующим в эпоху империализма».

«Самое понимание «буржуазности» у него в высшей степени противоречиво».

«Он идет по методологически неверному пути и пытается идеологические пороки позднего Вагнера, его капитуляцию перед христианской религией и перед гогенцоллерновским национализмом объяснить тем, что у Вагнера и до 1848 года проскальзывали религиозно-националистические мысли».

«Такой способ «защиты» выдающейся, но трагически сломанной исторической фигуры (Вагнера. – О.К.) — если углублять теоретически эту линяю защиты и перенести ее на другие явления — неизбежно ведет к ложной оценке всего исторического развития».

«Некритическое перенесение черт современного буржуазного театра в Германии на всю историю театра закрывает от Томаса Манна истинную линию развития искусства».

«Он... сводит основной художественный принцип реализма к психологии. Таким образом Манн обедняет реализм, некритически соглашается называть этим именем то, во что превратился реализм, во второй половине XIX века».

«Томас Манн хочет защитить великие традиции гуманистов и литературного реализма от фашистского варварства, от демагогического псевдореализма и антиреализма «национал-социалистических» идеологов. Но эту борьбу он ведет с неудобных и даже, можно сказать, исключительно слабых позиций: ведь именно миф, в том специальном понимании, какое мы находим у Вагнера и Ницше, представляет собой для фашистских «мифотворцев» центральный пункт «теоретического» обоснования. Как бы ни ненавидел Томас Манн всю фальшь, извращенность, декадентское варварство немецкого фашизма, он не может, оставаясь сам на такой путаной точке зрения, вести успешную работу против фашистского мракобесия». (Очень характерная зеркальность в словах о «фальши, извращенности, декадентском варварстве немецкого фашизма». Ведь ровно так же и нацисты объявляли декадентство извращенной выдумкой «еврейского большевизма». – О.К.)

И вот – внимание! – самый важный вывод! «Во всех важнейших вопросах политики, культуры, литературы Томас Майн резко враждебен фашизму; но ценность его полемики в огромной мере падает вследствие того, что он сам опирается на ложную концепцию исторического развития и на ложное понимание реалистического творческого метода».

«Ложная концепция исторического развития», «ложное понимание реалистического творческого метода»… Лукач фактически признает, что в мировоззренческих, искусствоведческих вопросах Манн – антимарксист в той же степени, что и антифашист! Так зачем же было огород городить?

А только затем, чтобы перетянуть большого писателя, лауреата Нобелевской премии на свою сторону. Так же, как Манн не хотел отдавать Дон Кихота Гитлеру, так и марксисты, большевики не хотели отдавать Манна нацистам. А ведь книга «Страдание и величие мастеров» вышла в 1935 году в столице Третьего Рейха – Берлине! Лукач подчеркивает: «Она издана не в эмиграции, а в самой Германии, и полицейские меры не препятствуют ее распространению».

Полицейские меры не препятствуют ее распространению! Это же не могло быть случайным. Вся культура к тому времени находилось уже под абсолютным контролем геббельсовского Минпропа. И издана-то книга не где-нибудь на окраине, не скажешь: «Не уследили!». Нет, именно в Берлине изданы «Страдание и величие мастеров»! Жирный червячок на крючке.

И снова как это похоже на Советский Союз той поры. Издание небесспорной книги автора, с последующим зазыванием его на родину: «Смотри! Тебя же здесь ждут, читают!» Статья Лукача о книге, не переведенной и не изданной в СССР, так оперативно заказана, написана, переведена на русский и издана с единственной целью – вбить лишний клин во взаимоотношения Манна с гитлеровским режимом, расширить пропасть между ними.

А пропасть эта была не всегда. И суть вопроса не в том, что у Манна и нацистов общие кумиры: Вагнер, Гете, Шопенгауэр, Ницше, Шиллер. Это все великие творцы, они любимы (были, есть и будут) многими. Дело в том, что такой стопроцентно пересекающийся набор отражал некоторое идеологическое родство, бывшее между молодым Томасом Манном и предшествующими нацизму фёлькише (народническими) идеологиями. Эти общие установки: преклонение перед народным духом, антибуржуазность и антисемитизм.

Да, у нас об этом не говорят, но антисемитизм в той или иной степени был присущ Томасу Манну, как и его старшему брату Генриху Манну. Только проявлялось это по-разному. Генрих Манн (1871 года рождения) в конце XIX переболел радикальным антисемитизмом (он видел врагов, чужаков не только в евреях-иудеях, но и в ассимилированных евреях, принявших христианство). Но уже в начале ХХ века пересмотрел свои взгляды, стал бороться с антисемитизмом и фёлькише-идеологией, переросшей позже в нацизм.

А антисемитизм младшего брата Томаса Манна (1875 года рождения) был умеренный, не расовый, а скорее, классовый, сословный, эстетский. Но зато он и не рассеялся так быстро. В молодости двадцатилетний Томас чуть больше года сотрудничал в издаваемом старшим братом резко антисемитском журнале «Двадцатый век» (1895-96).

В 1907 год он, уже всемирно известный автор романа «Будденброки», издает эссе с пугающим названием «Решение еврейского вопроса». Нет, автор не против евреев, он не хочет их изгнания из Старого света, о чем мечтали многие. Напротив, Манн считает, что это было бы крупнейшим несчастьем для Европы. Решение еврейского вопроса для него – в ассимиляции евреев. Ибо правоверные евреи по Манну – это «безусловно деградировавшая и обнищавшая в гетто раса» (согласитесь, как неприятно царапает это строго биологическое подвидовое определение «раса»?) Другое дело новое, ассимилированное поколение: «Сейчас решительно нет никакой необходимости представлять себе еврея обязательно с жирным горбом, кривыми ногами и красными, постоянно жестикулирующими руками, наглым и хитрым поведением, короче, олицетворяющим в себе все грязное и чужое. Напротив, такой тип еврея встречается крайне редко, а среди экономически продвинутого еврейства обычны уже молодые люди, в которых чувствуется благополучие, элегантность, привлекательность и культура тела, эти люди делают мысли немецких девушек или юношей о смешанном браке вполне естественными...» (и здесь снова терминология рассуждений физиологическая, вполне в духе расовой теории).

Слова о смешанном браке, да и, похоже, все это эссе, совершенно неслучайны. Это самооправдание человека, страдающего неким глубинным, нутряным антисемитизмом. Ведь к тому времени Манн уже два года был женат на еврейке из семьи, принявшей христианство. Вот как в письме брату Генриху он описывал свой визит в дом мюнхенского профессора математики еврея Альфреда Прингсхайма. «Это событие меня потрясло. Заповедник с настоящими произведениями искусства. Отец – университетский профессор с золотым портсигаром, мать – красавица, будто с полотна Ленбаха. Младший сын – музыкант. Его сестра-близнец Катя (это ее имя – Катя) – чудо, какая-то неописуемая редкость и драгоценность, одно только ее существование значит для культуры больше пятнадцати писателей или тридцати художников... Однажды я оказался в их салоне, украшенном в стиле итальянского Возрождения, с гобеленами, картинами Ленбаха и дверями, обрамленными драгоценным гранитом, и принял приглашение на большой домашний бал. Назавтра вечером – 150 гостей, литература и искусство. В танцевальном зале невыразимо прекрасный фриз Ганса Тома… Восемь дней спустя я был там снова, на чаепитии… И смог спокойно рассмотреть фриз Тома... За столом я сидел рядом с женой советника юстиции Бернштайна... В отношении этих людей и мысли не возникает о еврействе; не ощущаешь ничего, кроме культуры».

Правда, в другом письме Кате повезло куда меньше. Будущий муж описал ее так: «Эта своеобразная, хорошенькая и эгоистически вежливая маленькая евреечка». Но как бы там, ни было, а брак состоялся. И брак счастливый, многолетний и многодетный, заставивший Томаса Манна забыть о своих гомоэротических склонностях.

Но евреи для Манна по-прежнему были хороши только тогда, когда они хороши внешне, как Катя («принцесса Востока», «плечи цвета слоновой кости, не такие, как у наших женщин») или как их общие дети («Малышка, которая по желанию матери должна зваться Эрикой, обещает стать очень хорошенькой. Иногда мне кажется, что в ее чертах можно разглядеть немножко еврейства, что мне очень нравится».).

Когда же евреи оказывались «с жирным горбом, кривыми ногами» все тонкое эстетическое естество писателя бунтует против этого. Вот в 1919 году Томас Манн едет в поезде Мюнхен-Берлин. В дневнике его осталась такая запись: «В первой половине дня я был один с еврейской парой, чья женская половина вобрала в себя все самые отвратительные бабские черты: сутулая, жирная и коротконогая, один вид которой вызывает рвоту, с бледным задумчиво-меланхолическим лицом и тяжелым запахом духов... Евреи постоянно ели, покупали все, что им во время поездки предлагали, хотя и так имели все с запасом». В дневниках того же периода события в России он называет «еврейско-большевистским кошмаром».

Так нужно ли удивляться, что нацисты спокойно вернули писателю дневники с подобными записями и надеялись, что он все же одумается и возвратится на родину. И вплоть до самого Холокоста появление не ассимилированных евреев в обществе было для него явлением столь же неприличным, как, скажем, мужчины, открыто живущие в гомосексуальном союзе (сам он своих гомосексуальных позывов стеснялся и был очень благодарен Кате, которая помогла ему их преодолеть). Но этого не случилось…

Показательно, что во время первой мировой войны Генрих и Томас Манн даже рассорились и вообще перестали общаться. Томас стоял на общенациональных патриотических позициях, а Генрих, близкий в то время к левому крылу социал-демократии был против участия Германии в войне. Кате Манн удалось их помирить лишь в 1922 году.

А в 1930-м после начала всемирного экономического кризиса популярность нацистов начала бурно расти. На выборах в Рейхстаг они набрали 18,2 % голосов, став второй фракцией после социал-демократов (24,5 %). Вот тогда Томас Манн был одним из тех, кто первым забил тревогу. 17 октября 1930 года он выступил с речью «Немецкое обращение – Воззвание к разуму» в берлинском Зале Бетховена (Опять Бетховен… Не эту ли речь частично дезавуировал Манн, позже обращаясь к Гитлеру с комплиментарно подобранными образами из оперы Бетховена?!)

Да, та речь сильно отличалась от последующих осторожных дон-кихотовских, сервантесовских текстов Манна 1934-35 годов. Тогда, в 30-м, Манн был наотмашь, называя нацизм «гигантской волной эксцентрического варварства и примитивным массово-демократическим балаганом». Пропагандистская работа нацистов характеризовалась им как «массовая судорога, трезвон лавочников, аллилуйщина и приличествующее дервишу повторение, до пены изо рта, монотонных лозунгов». А идеал национал-социалистов – «примитивная, кровно-чистая, сердечно и умственно простая, устраивающая овации, голубоглазо послушная и крепко сбитая общность, совершенный национальный примитив, дикий для такого зрелого, многоопытного, культурного народа, как немецкий».

Спустя несколько лет, уже после прихода нацистов к власти, Манн стал осторожней. По-прежнему принципиальный в решениях (мюнхенский доклад о Вагнере 10 февраля 1933 года, выход из Прусской академии искусств 17 марта того же года, последующее невозвращение в Германию) он стал аккуратен в выражениях. И дело тут не только в страхе противопоставления власти, столь грубой, брутальной. Его, конечно же, мучил и вопрос, а правильно ли он поступает, противопоставляя себя так жестко власти, с воодушевлением принятой абсолютным большинством народа?

И не нужно думать, что национальное воодушевление, поднятое нацистами и опьянившие таких приличных и неглупых людей, как Рихард Штраус, Мартин Хайдеггер, совсем не задело Манна.

7 апреля 1933 года нацисты приняли закон «О восстановлении профессионального чиновничества». И в нем уже были расистские формулировки: «Государственные служащие неарийского происхождения должны быть отправлены на пенсию». А вот какие комментарии появляются в дневнике Манна несколько дней спустя: «Евреи... В том, чтобы прекратились высокомерные и ядовитые картавые наскоки Керра (литературный оппонент Манна – О.К.) на Ницше, большой беды не вижу; равно как и в удалении евреев из сферы права – скрытное, беспокойное, натужное мышление. Отвратительная враждебность, подлость, отсутствие немецкого духа в высоком смысле этого слова присутствуют здесь наверняка. Но я начинаю предчувствовать, что этот процесс все-таки – палка о двух концах». То есть, процесс, в принципе, неплохой, правильный, но все же неоднозначный, потенциально опасный.

В конце той же записи Манн сетует, что немцы (в смысле нацисты – но как показательна эта идентификация!) столь глупы, что выплескивают из корыта вместе с мыльной водой и ребенка – людей вроде него, Томаса Манна. Если бы побольше аккуратности, он мог бы признать действия нацистов против евреев не лишенными оснований.

Похоже, что Томас Манн в какой-то степени все же был готов по-блоковски слушать музыку революции, только уже национал-социалистической (тем более что учителя у них были одни – революционной меломании Блок прилежно учился у Вагнера, обожаемого Манном; тут весьма показательна статья Блока «Искусство и Революция (По поводу творения Рихарда Вагнера)», с самого начала поющая осанну вагнеровскому «могучему и жестокому, как все могучее, творению»).

Но нет, нет, к счастью этого не случилось: идеологическая чистоплотность, гуманизм, неприятие примитивизма расового подхода оказались сильнее, победили. И лауреат Нобелевской премии ушел в антинацистский лагерь. Но окончательно это случилось только в 1936 году, когда он принял чехословацкое гражданство.

А блуждания великого писателя в трех соснах, метания в треугольнике Дон Кихот – Ницше – Гитлер остались эпизодом, не до конца даже проясненным, не получившим развития. И забывшимся под спудом позднейших четких антифашистских формулировок.

Мировая общественность признала его совестью немецкого народа. Его анализ истоков и сути нацизма стал классикой. Так же, как и произведения, описывающие ужасы Третьего Рейха, которых, правда, он сам не видел и описывал примерно с тем же уровнем исторической достоверности, что и Палестину в «Иосифе и его братьях».

Но беда в том, что, как признавался сам Манн «именно фашизм, сначала своими победами, а затем своим поражением… толкал меня на левый фланг социальной философии, временами превращая меня в какого-то странствующего поборника демократии, и даже в те времена, когда я всей душою, страстно, как никогда, желал Гитлеру гибели, я не мог не замечать комизма своей роли. Нельзя ведь отрицать, что в политическом морализировании художника всегда есть нечто комическое, что пропагандирование гуманистических идей почти всегда граничит (и не только граничит) для него с пошлостью». («Художник и общество», 1952).

Поразительное самонаблюдение. Удивительная самокритика. В чем же ее суть?

Нацизм – это мерзость. Его критика – дело благое. Так. Далее… Подмечание положительных черт в стране и строе (Советский Союз и его «реальный социализм»), внесших огромный вклад в победу над нацизмом, тоже вроде как дело благое.

А что в итоге? Честность художника Томаса Манна перед собой, высшее, истинно божественное чувство меры и чувство вкуса напоминали ему, что пусть с благими целями, но он многое огрублял, примитивизировал в ненавистном ему фашизме (нацизме). И соответственно, зеркально лакировал, приукрашивал в соседней стране. Эссе-то написано в 52-м, за год до кончины Советского Людоеда. И приукрашивал, кстати, вполне искренне (подобно многим другим художникам, вроде Брехта) он даже своему брату Генриху, проживавшему в США в нищете, советовал ехать в ГДР, но тот не успел – умер.

(Я уже молчу о замечательной фразе «Пропагандирование гуманистических идей почти всегда граничит (и не только граничит) для него [художника] с пошлостью». И это сказано в 1952 году, когда «могучие и жестокие, как все могучее» большевизм и нацизм так решительно и совсем не пошло развенчали гуманизм, соответственно – «абстрактный, непролетарский» и «еврейско-либеральный»! Но тут нужно говорить отдельно и долго).

Да, сам Томас Манн остро чувствовал некоторый комизм происходящего. А вот те, кто канонизировали его творчество, – нет. Поэтому наследие писателя стало фундаментом для очень ограниченного марксистского понимания нацизма, как власти классового союза крупной буржуазии и черни (лавочников-погромщиков да люмпенов).

Представление же о нацизме, как о «злом Дон Кихоте», как о безумном провале в рыцарское средневековье, увы, забылось.
Subscribe

  • «Мороз»

    До речі, про Олексу Стороженка. Маю питання до історично обізнаних френдів. В оповіданні «Закоханий чорт» той самий чорт каже герою, що запорожців…

  • Одна буква / одне прізвище

    Как прекрасно известно текстологам, от ошибки, возникшей один раз, очень трудно избавиться – особенно если никто этим и не думает заниматься. Два…

  • Песня

    «Ты скажешь – как это мило…» (БГ) Вот идут Петров и Боширов, Вот идут Петров и Боширов, oh yeah, С флаконом «новичка» против всяких дебоширов Вот…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments