Михаил Назаренко (petro_gulak) wrote,
Михаил Назаренко
petro_gulak

Categories:

Фон Кихот и Томас Манн (1)

Несколько дней назад я дал ссылку на статью Олега Кудрина "Фон Кихот". Автор любезно предоставил еще один фрагмент своей работы:

Олег Кудрин.
Искушение Томаса Манна нацизмом (Глава из книги «Фон Кихот Готический. Рыцарство и романтизм в нацистской идеологии»)



Было бы, конечно, преувеличением сказать, что в 20-40-е годы XX века, в эпоху подъема нацизма и борьбы с ним в центре общественных споров стоял именно роман Сервантеса. Но уж точно он и не был на окраине или даже вне этих споров. Образ Рыцаря, идеалиста, вставшего на защиту всех, кто в ней нуждается, но и непонимаемого многими… Как это близко, свежо и актуально для тех времен, когда либеральные демократии (сами разумеется, не безгрешные и обвиняемые отовсюду в холодности и бездушии, не говоря уж о том, что расизм у них тоже имелся, более мягкий, как во Французской империи, очень жесткий, как в Британской империи и США) замерли в ожидании, глядя, что же получится, вылупится из двух социализмов, русского, интернационального по Марксу-Ленину-Сталину и немецкого, национального по Гитлеру.

Точнее всех это ощущение, пожалуй, выразил французский коммунист и антифашист Жан-Ришар Блок, приезжавший в 1934 года на учредительный I Всесоюзный Съезд писателей. И оставивший статью «Активность Дон Кихота» в журнале «Интернациональная литература» (1935, №9):

«Как только я испытываю потребность яснее разобраться в себе самом и лучше осознать эпоху, я инстинктивно обращаюсь к этой книге. Каждый серьезный поворот в нашей жизни, каждое крупное событие нашей эпохи заставляет нас сопоставлять нашу мысль с его мыслью, почувствовать, что «Дон Кихот» служит как бы интеллектуальной программой, обладает авторитетом третейского судьи и играет в умственной жизни современного Запада роль пробного камня».

Вот так, не больше и не меньше. Что ценно, это писалось еще до начала Гражданской войны в Испании, когда «Дон Кихот» воспринимался над государственными и национальными границами. А уж с мятежом генерала Франко в 1936 году образы романа Сервантеса стали расхожими до банальности. Полистайте соответствующие страницы и годы мемуаров Ильи Эренбурга «Люди, годы, жизнь». Конечно же, республиканцы числят Дон Кихота своим бойцом. Но очень показательно, например, одно высказывание, которое вполне бы пришлось по вкусу и нацистам. Эренбург приводит слова испанского, баскского литератора, мыслителя Хосе Бергамино, произнесенные им на Антифашистском конгрессе писателей в 1937 году (в связи с войной проводился в Испании и Франции): «Лопе де Вега сказал: «Кровь кричит о правде в немых книгах». Кровь кричит в нашем бессмертном Дон Кихоте. Это вечное утверждение жизни против смерти. Вот почему испанский народ, верный гуманистическим традициям, принял этот бой...». Далее Эренбург вывел из этого высказывания лишь опровержение изречения «Когда говорят пушки, музы молчат». При этом, обладая весьма чутким писательским слухом, он совершенно не хотел замечать многосмысленные слова о «крови». Кровь же – не только символ принятого боя и жертвенности, не только цвет коммунистического знамени, флага Союза Советских Социалистических республик, на чьем гербе был изображен земной шар в лучах восходящего солнца. Кровь – это еще и священный символ нации, расы, сакральное для нацистов понятие, это, в конце концов, еще и флаг Третьего Рейха, мнившего себя ядром Союза национал-социалистических держав. Поэтому слова «Кровь кричит в нашем бессмертном Дон Кихоте» звучат вполне по-фюрерски или по-розенберговски. Мы-то уже знаем и хорошо помним, что эта кровь испанского наследного дворянства – готическая. В конечном счете, здесь у Эренбурга – точно, но скорее всего и у Бергамино, идеологическая путаница, разруха в головах. Как тут не вспомнить порицания Гитлера в адрес узколобого консерватора католика Франко. Вот он, Гитлер, сумел бы пробудить голос крови в испанцах…

Впрочем, открутим несколько лет назад и обратимся к немецкой именно культуре, литературе. В 1934 году, после прихода нацистов к власти практически одновременно появились два заметных произведения на эту тему. Большой роман писателя-антифашиста Бруно Франка «Сервантес» и маленькое эссе Томаса Манна «Путешествие по морю с «Дон Кихотом». Для общественной мысли эта произведения были, пожалуй, равновеликими, поскольку малый объем манновского эссе компенсировался весомостью автора и его громким именем.

Суть «Путешествия…» в том, что большой писатель, недавно покинувший Германию, но пока еще немецкий гражданин, плывет в Америку, не на проживание в гости. А в пути, поскольку времени много, он решил почитать, наконец-то роман Сервантеса…

Нет-нет, все не совсем так. Есть множество чисто немецких, германских нюансов, которые нельзя пропустить. Манн направляется в Нью-Йорк. Но таковым он его не называет, предпочитая говорить о «Новом Амстердаме». Это не случайно – это глубинно национально, по голосу крови. «Йорк» – звучит слишком по-английски. Англичане же для немцев тоже, конечно, образец для подражания, родственники, но все же более дальние, двоюродные. Иное дело – голландцы. Их самоназвание – Dutch (в английском языке их и до сих пор так называют, сходу, кстати, вспоминается название англо-нидерландской компании Dutch Shell). Сравните с самоназванием немцев – Deutsch. Почти одно слово. Не удивительно, что американцы не любящие сложностей, всех немцев называли первым словом, ненамного, но все же более простым (что, кстати, воспринималось немцами, как оскорбительная кличка, проявление неуважения). Голландский язык в Германии и до сих пор иногда называется старонемецким. Одним словом «Новый Амстердам» для немецкого уха названия более близкое, родное, чем «Нью-Йорк»…

Далее… Манн трепетно относится к путешествию через великий океан, а посему… «Я питаю уважение к нашему предприятии, поэтому мне приличествует и надлежит уважать то чтение, которое ему сопутствует. «Дон Кихот» - мировая книга, это и есть то, что нужно для путешествия, объемлющего полмира».

Эссе начинается с рассуждений о том, что в связи с длительностью путешествия делать все можно неторопливо. «Медленно, медленно, Рихард Вагнер говорил, что подлинно немецким темпом является анданте (по латыни – «медленно». – О.К.)…». И тут же Манн оговаривается: «…правда, подобные частные решения вечно спорного вопроса: «Что является немецким?» - в достаточной мере произвольны, воздействие их – по преимущество отрицательного свойства, ибо они побуждают порицать в качестве «ненемецкого» многое, что отнюдь этого не заслуживает, например: аллегретто [«умеренно быстрый темп»], скерцандо [«шутливо, игриво»], спиритуозо [«одухотворенно»]». И здесь шутливость, игривость окончания фразы не должна скрывать ее глубокого, потаенного смысла. А он вот в чем…

Знаменитый писатель Томас Манн плывет в Америку, в Нью-Йорк. В соответствии со столь великим событием, и книгу подбирает великую. И весь его настрой мыслей при этой – немецкий. Что есть Германия, что есть немец, немецкий? И это не удивительно, ведь на родине его с калейдоскопической быстротой происходят невероятные события. Время поездки и написания эссе – конец мая 1934 года. Национал-социалистическая революция в общих чертах свершилась, точнее – она свершается, она подходит к пику своих изменений, преобразований.

Почувствуйте, кожей, шкурой, ощутите контекст происходящего. О чем бы не говорил в начале своего дон-кихотского эссе Манн, он возвращается в своих мыслях к немецкому, говоря более общо – германскому. Поэтому новый Нью-Йорк превращается в Новый Амстердам, а невинные, отвлеченные на первый взгляд рассуждения о пользительности медленного чтения в долгом океаническом вояже – в рассуждения «Что является немецким?» Многие интеллектуалы, мыслящие люди в растерянности – как оценивать происходящее? А некоторые всерьез очарованы «молодым движением» и его лидером – Гитлером. Великий философ Мартина Хайдеггер обосновывает благотворность немецкой национальной революции. Великий Рихард Штраус чисто административно становится главным композитором Германии. Великий старик Кнут Гамсун приветствует из родной Норвегии своих германских братьев по крови…

Да, за бортом лайнера, в котором плывет Томас Манн, май 1934-го. И нацистские юристы уже потихоньку разрабатывают расовые законы, которые будут приняты год спустя в славном городе Нюрнберге. Там вопрос «Что является немецким?», поставленный у Манна шутливо, будет решаться весьма серьезно – с процентным учетом немецкой, арийской и неарийской крови. А еще чуть позже для немецких евреев эта граница между немецким и ненемецким станет не Атлантическим даже океаном, а Стиксом, границей между жизнью и смертью.

И Вагнер! Вагнер тут, в манновских рассуждениях совсем неслучаен. Год назад, в революционном 33-м, Германия пышно отпраздновала сначала 50-летие со дня смерти великого маэстро, а потом – 120-летие со дня его рождения. Манн, обожавший Вагнера, в стороне не остался. 10 февраля 1933 года (юбилей смерти композитора) прочитал в Мюнхенском университете доклад "Страдания и величие Рихарда Вагнера", чуть позже вышедший в виде статьи. Его трактовка наследия Вагнера вызвала бурю возмущения. Не только среди сугубо нацистских партийных структур (а Мюнхен, Бавария, как мы помним, родина этого Движения), но и в среде, говоря по-нашему, творческой интеллигенции (среди подписавших протест были не только официальные лица и политики, но и композиторы, такие как тот же Рихард Штраус, Ганс Пфитцнер). С этим докладом Манн отправился в тур по Европе (Амстердам, Брюссель, Париж). И в Германию, как позже выяснилось, уже не вернулся.

Чувствуете, какой сюжет заворачивается вокруг путешествия в Новый Амстердам и медленного чтения «Дон Кихота» с неторопливыми, в ритме «анданте» размышлениями «Что является немецким»! Чего можно ждать дальше? Ну, наверно того, что лауреат Нобелевской премии Томас Манн с присущими ему талантом и силой соотнесет Дон Кихота – и роман, и героя – с современностью. Однако все не так. Эссе остается достаточно эстетским, настроенческим и, прежде всего, литературоведческим размышлением.

Лишь один раз Манн выходит на какие-то исторические, политические параллели, обобщение, но делает это чрезвычайно аккуратно. Начинается все с разговора об Испании и испанцах.

«Мы видим, что целая нация провозглашает меланхолическое перенаряжение и доведение до абсурда своих классических свойств, какими являются величавость, идеализм, неуместно проявляемое великодушие и верность, себе в ущерб, рыцарским традициям – самой замечательной, самой достославной своей книгой, с горделивой тихой грустью узнает себя в этой книге. Разве это не изумительно? Историческое величие Испании позади, в далеких веках; в наше время ей приходится преодолевать трудности приспособления. Но меня интересует именно различие между тем, что громко именуют «историей», и духовным, человеческим. Быть может, иронизирование над собой, вольное и поэтически-легкомысленное отношение к себе еще не делают народ особо пригодным играть роль в истории; но они привлекательны, - а, в конечном итоге, привлекательность или омерзительность тоже ведь имеет значение в истории. Что бы там ни говорили историки-пессимисты, у человечества есть совесть, хотя бы только эстетическая, вкусовая. Правда, она покоряется успеху, fait accompli [свершившемуся факту, - фр.] власти, независимо от того, каким путем власть эта утвердилась. Но в глубине души оно не забывает всего того человечески-некрасивого, неправедно-насильственного и зверского, что совершилось в его среде, и в конечном итоге без его расположения никакой успех, завоеванный силой и умением, не окажется прочным. История – это житейская действительность, для которой надо быть рожденным, для которой требуется умение и о которую разбивается неуместное великодушие Дон Кихота. Это внушает симпатию и кажется смешным. Но чем бы в таком случае явился Дон Кихот – идеалист в противоположном смысле, мрачный и пессимистически приверженный насилию, Дон Кихот зверства, который притом все же оставался бы Дон Кихотом? До этого юмор и меланхолия Сервантеса не дошли (Выделено мною. – О.К.)».

Как видим, Манн не называет впрямую черное – черным, белое – белым, а коричневое – коричневым. Он вообще говорит как-то на редкость странно, сбивчиво, нечетко. Но все же при всей своей дипломатичной двусмысленности Манн заявляет свою позицию, точнее пытается ее заявить. Проследим за логикой его рассуждений.

Дон Кихота, негероического, смешного, поэтически-легкомысленного, Манн закрепляет за испанской нацией. И противопоставляет эту нацию, готовую признать такого человека своим кумиром, своим отражением, современным немцам, принявшим власть нацистов. Тут же сам мягко, по отечески предостерегает нацистов. Мол, ребята, при всей своей несомненной силе и умении, захватив власть, творить историю, бойтесь стать-быть «человечески-некрасивыми, неправедно-насильственными и зверскими»! Почему? Да потому что у человечества есть совесть, которая, хоть и покоряется порой успеху, свершившемуся факту нахождения у власти, но в глубине души человечество все равно хранит все плохое и без расположения общечеловеческого мнения, памяти никакой исторический успех не будет прочным. И тут Томас Манн удачно пророчествует. Стало быть, набирающий силу нацизм заклеймен?

Как бы не так. Опять следует расшаркивание перед власть имущими (а на данный момент это нацисты): «История – это житейская действительность, для которой надо быть рожденным, для которой требуется умение и о которую разбивается неуместное великодушие Дон Кихота». Да-да, упомянутое здесь «умение» - это то самое «умения» предложением раньше, с помощью которого нацисты захватили власть. Что дальше о Дон Кихоте? Его «неуместное великодушие» «внушает симпатию и кажется смешным». То ли похвала, то ли осмеяние. А скорее – констатация факта: Дон Кихот смешон, хоть и симпатичен, но он для властвования, творящего историю, человек негодный! Да-да, только при такой расшифровке фразы абсолютно логичным становится следующее предложение: «Но чем бы в таком случае явился Дон Кихот – идеалист в противоположном смысле, мрачный и пессимистически приверженный насилию, Дон Кихот зверства, который притом все же оставался бы Дон Кихотом?»

Какого Дон Кихота, какого «идеалиста в противоположном смысле, … который притом все же оставался бы Дон Кихотом» показывает нам Манн. Дон Кихота властного, то есть достаточно «сильного и умелого», чтобы эту власть захватить! Всеми предыдущими рассуждениями Манн подводит нас к такой «противоположности смысла»: идеалист не великодушно-бестолковый, а эффективный, действенный. И не дон кихоты, заметьте, а Дон Кихот. Один, стало быть, нацист, точнее нацист № 1. То есть писатель, путано, завуалировано, но все же приводит нас к мысли, что новый канцлер Германии Адольф Гитлер это «Дон Кихот – идеалист в противоположном смысле, мрачный и пессимистически приверженный насилию, Дон Кихот зверства, который притом все же остается Дон Кихотом».

Так что нацизм в лице Гитлера четко осужден? И снова нет. Потому что дальше следует двусмысленное: «До этого юмор и меланхолия Сервантеса не дошли». Наивное какое-то извинение: мол, вы подумали, это о современности, нет-нет, так просто – фантазия, куда юмор и меланхолия (в устаревшем ее смысле – как депрессия) могли завести, да не завели Сервантеса. Но одновременно и скрытое, тонкое обращение нацистам и наци № 1. Ребята, вот ведь даже такой изощренный выдумщик Сервантес до этого не дошел, так и вы не заходите в своем пессимизме до таких уж зверств и насилия…

Как это близко нам, как узнаваемо, как по-советски, по-российски – такие взаимоотношения в паре художник – власть. Точнее, в вертикали художник, изо всех сил старающийся оставаться порядочным – жестокая сильная власть, имитирующая порядочность. Как похож Манн в этом тексте на Пастернака, Булгакова, Зощенко с их наивной верой, что с интернационал-социалистической властью можно о чем-то говорить, советовать, будто она может что-то услышать.

(окончание)
Subscribe

  • Родинний вечір

    - А ти знаєш, що Шевченко говорив "міжно"? (*) vika_garna: - Навіть азірівку придумав Шевченко! От що значить - геній! (*) Воспоминания…

  • Про скромність

    Люблю скромні автобіографії Пантелеймона Куліша: «Кохавсь Куліш у чистоті і коло своєї особи вродливої і навкруги себе…» («Жизнь Куліша»,…

  • Чому я тут? На що я можу сподіватися? Що маю робити?

    Кирило Степанян (якому я вчергове вдячний) узяв у мене інтерв'ю - про цикл з передісторії фентезі, про антологію «Крім “Кобзаря”», про те, як я став…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments