Михаил Назаренко (petro_gulak) wrote,
Михаил Назаренко
petro_gulak

Categories:

"Плаха" под топором Аверинцева

Еще об айтматовском романе.
В 1986 году в "Литературке" состоялась дискуссия о "Плахе" с участием Гачева, Кожинова, Аллы Латыниной и др. (15 октября, № 42, с. 4). Как и следовало ожидать, точнее прочих высказался Аверинцев - и, поскольку его соображения носят общий характер, нелишним будет их привести.

А. Латынина. Сергей Сергеевич! В статье "Иисус Христос" в энциклопедии "Мифы народов мира" у вас есть замечание, что в середине XIX века, после появления книги Ренана "Жизнь Иисуса", превратившего свой предмет в тему исторической беллетристики, "именно такой И. Х., который вполне перестал быть богом, но остро воспринимается в своей страдающей человечности, становится для либеральной и демократической интеллигенции 19 в. одним из ее идеалов, воплощением жертвенной любви к угнетенным", и что булгаковский Иешуа, "праведный чудак, крушимый трусливой машиной власти, подводит итоги всей "ренановской" эпохи".
Вот об этом "подводит итоги" я и хочу спросить. Считаете ли вы, что эта традиция себя исчерпала, или здесь возможны какие-то открытия? И как вы относитесь к "евангельским" сценам романа Айтматова, которые у иных читателей вызвали критическое отношение?

С. Аверинцев. Роман, который сегодня обсуждается, – часть нашей жизни, знамение времени. Меж тем упомянутая вами критика его звучит так, словно сидит человек за столом году в тридцать шестом, а ему на стол по ошибке почты положили журналы на полвека новее, чем полагается по времени, и вот он теперь сердится на эту неувязку с "хронотопом".

Теперь о вещах более интересных и более трудных. Попробую ответить на ваш вопрос. Да, "ренановскую" традицию как таковую я считаю исчерпанной, а соответствующие сцены у Михаила Булгакова – завершением, окончанием некоего ряда. Если чем и оправдана их преувеличенная, утрированная яркость (эстетически выгодно контрастирующая с Крамским, с Надсоном, с толстовством, но и замутняющая честный морализм предшественников игровым возбуждением) – так именно тем, что Булгаков чувствовал себя последним и ставил веху конца.

Естественное и необходимое движение – оглянуться, как только что говорил Георгий Дмитриевич [Гачев], через два тысячелетия на точку отсчета, – будет повторяться снова и снова. Но вы спросили об открытиях. Я думаю, что открытия возможны только на пути "преодоления Ренана". А вот каков этот путь, никто наперед не скажет.

Мне сегодня нелегко – как вы знаете, я не критик, а филолог, персонаж не очень здесь уместный. Филологам свойственно любить точность и уважать реалии, иначе мы не можем. Но я постараюсь сдержать себя и не очень сетовать на то, что жена Пилата дважды, если не ошибаюсь, обращается к чему "Понтий". Что говорить о реалиях Рима или Иерусалима двухтысячелетней давности, если в сцене из быта русской православной церкви наших дней спокойно перепутаны обращения "отец" и "владыко", предполагающие соответственно сан пресвитера и сан архиерея? Но дело, собственно, не в этом. Не нужно быть ни филологом, ни историком, ни религиеведом, чтобы вынести из самого поверхностного чтения евангелий одно впечатление: банальностей там нет. Я думаю, что любое и самое что ни на есть современное "переосмысление" обязано воздать должное этому свойству двухтысячелетнего образа. Надо сказать, что Булгаков по-своему это учел: традиционный материал у него последовательно деформирован, Иешуа не говорит ни единого слова; какое он мог бы сказать в евангельском тексте" но он продолжает быть непредсказуемым, загадочным – ну, хотя бы настолько, насколько непредсказуемо поведение художника. Но как говорит Иисус в романе Айтматова? Он заявляет, что хочет остаться "немеркнущим примером", он поминает "опошление высоких идей" – это стилистика и тон газетной передовицы. Прошу понять меня правильно: я не требую ни стилизации, ни архаизаторства. Но ведь "немеркнущий пример" и "опошление высоких идей" – это не язык современности. Это безъязыкость современности.

Может быть, надо говорить не о языке, а о том, что выражает себя в языке, – об оптике. Есть оптика пешехода, к которой я привык и которая останется моей, пока я не умру. Есть оптика автотуриста, которая торопливо выхватывает проносящиеся предметы, складывая их в коллаж. Было время, когда какой-нибудь футурист мог с энтузиазмом говорить об этой новой оптике как о неслыханной, неизведанной, революционной возможности; сейчас это просто скучноватая данность.

Мы стоим перед очень интересным фактом. Несомненно значительное произведение замечательного писателя написано так, как это всегда было просто невозможным для настоящей литературы. И ведь нельзя сказать, чтобы небрежение существенностью слова и конкретностью реалии было предметом обыгрывания, некоей агрессивной стратегией; этого нет, Агрессия может состояться тогда, когда у писателя м его читателя имеется твердое ощущение нормы, и этой норме брошен вызов. Но то, что игнорируется здесь, игнорируется, по-видимому, совсем не агрессивно, а безразлично: как вещь, для новой оптики уже не существующая, Я – стародум, и мне от этого безразличия делается не по себе.

И последнее сетование человека, привыкшего к чему-то иному. Даже если полностью конфисковать евангельскую топику для выражения вещей сиюминутных, то есть сделать из нее, как выражался некогда Пастернак в "Охранной грамоте", записную тетрадь, остается один вопрос. Представим себе альбом – предмет в сравнении с евангелием совсем легкомысленный; но мы знали бы, что в этом альбоме сделал запись, ну, хотя бы Пушкин. И вот нам предлагают тоже что-то написать. Я надеюсь, что каждый из нас отказался бы. Но если бы все-таки моральное принуждение ситуации, внутренний порыв или еще что-то непредсказуемое и непреоборимое заставило нас вписать в альбом свое, – в каком, что называется, "претрепетном" состоянии только и мыслимо было бы это сделать! Вот есть прекрасный английский пианист Кристиан Блекшоу; он участвовал в наших конкурсах, отлично играет Скрябина. Когда он был в Музее Скрябина и ему предложили сесть за скрябинский рояль, он отступил просто в ужасе: как это он сядет за этот рояль! Это пример благородного чувства дистанции. Легко сказать – записная тетрадь, где еще не просохли записи Рублева, Рембрандта, Баха! Надо же хоть как-то собраться внутренне перед тем, как сесть и что-то в нее вписывать...

Я еще раз возвращаюсь к тому, с чего начал: сказанное – ни в малейшей степени не отрицание романа как части нашей жизни. Не будучи критиком, я не имел в виду оценивать роман, говорить о его недостатках; меня интересовали не недостатки, а симптомы – симптомы общего состояния культуры.

Что касается прямоты, с которой в романе сказано о болевых точках нашей реальности, здесь двух мнений быть не может..

Г. Гачев. После речи Сергея Сергеевича не только альбом с записью Пушкина, но и томик Пушкина забоишься открыть: как бы не осквернить своим глупым пониманием!.. Значит, те, "кому положено", ученые стражники при культуре, доступ к ее телу иметь могут, подходя к ней не иначе, как во фрунт, а прочие – "отойдите, непосвященные!". Легко на основании "пиетета" заключить культуру в архив и музей и исключить из живого диалога с новыми поколениями, из участия в творчестве. Пушкин первый бы взорвался против таких тисков: ему было как раз любопытно, что бы написал человек через сто лет. Слово – не икона и не мимоза, а друг сердечный и ближайший к душе ум. Ни одна эпоха, место и народ не обделены творческим духом: он дышит, где хочет. А без непринужденности, раскованности, даже фамильярности – замерзнет творческий импульс. Если уж в писательстве "не должно сметь свое суждение иметь" – по всем вопросам бытия и идеям культуры и "в сердечной простоте" о них и с ними собеседовать, – то где же?..

Я знаю: есть такая точка зрения, что все великое в культуре уже создано, и нам, "последышам", остается не "что" творить, а "о чем" толковать. Не творчество, а комментарий – наша участь. Культура превращается не в активный субъект бытия и истории, а в мавзолей. Да, гигантская толща созданной красоты и мудрости цепенит приступающего. И тем не менее она жаждет быть разбуженной – как спящая красавица. И поддерживать, а не устрашать надо художника, что, влекомый любовию, смеет разбить гроб хрустальный, отваживается на свой страх и риск выйти на ядерные идеи и мыслит о "последних вопросах". Всем это нужно и заждется ныне... Не зазубрить каноны по учебнику, а "своими словами" их переговорить: через свое, наше разумение и душу пропустить...

Чингиз Айтматов не может и не должен писать стилизацию, как ее пишут Томас Манн или Булгаков. У него задача другая. В "Мастере и Маргарите" и в "Плахе" разный контекст сцен с Пилатом и Иисусом. У Булгакова он эстетический: внутри сатиры на современность и веселой дьяволиады – единственный выход художественное творчество и ради него – любовь. У Айтматова контекст этический: человек призван к нравственному творчеству, быть – "и один в поле воин". Язык здесь ближе к классической норме, и не в характерности его сила, как у мастеров местного колорита, а в гибком следовании за художественно-философской мыслью.


С. Аверинцев. Эта реплика, отметающая стилизаторство, сама стилизует существо спора до неузнаваемости. Мне в голову не приходило воспринимать подход Булгакова или Томаса Манна как образцовый. Я думаю, что все парафразы судятся мерой первоисточника, а не мерой друг друга. Последнее слово для меня – не художественность, не эстетическое; последнее слово – духовная трезвость, то есть состояние, при котором слово поверяет себя молчанием, а эмоциональный порыв соотносится с духовными, а не просто душевными критериями.. Об исторических и прочих реалиях я бы слова не проронил, если бы мне не казалось, что безразличие к конкретности детали есть симптом утраты умения остановиться, задуматься, переспросить самого себя. Разве же это разговор о музейной неприкосновенности культуры, о казенном перед ней благоговении? Кстати, ума не приложу, что реально означает протест против стояния перед культурой "во фрунт" – сейчас, в 1986 году? Все мы помним, было время, когда окрики во имя условного пиетета, "канонов" и "учебников" звучали довольно грозно, и вот в те время я от души понял бы Георгия Дмитриевича. А сейчас, положа руку на сердце, – точно ли избыток пиетета и чрезмерные знания о "толще созданной красоты" представляют главную угрозу для творческого импульса? Никак не могу отнести на свой счет и подозрения, будто я не принимаю всерьез возможностей сегодняшнего творчества. Да если бы я не принимал его всерьез, с какой стати я так придирчиво и озабоченно обсуждал бы сейчас один из его результатов? Поклонник готовых ценностей только подумал бы: "суета сует" – и остался невозмутим. Разве надо объяснять, что я смотрю на живую литературу не сверху вниз, а уж скорее снизу вверх, – и как раз поэтому не могу взять снисходительного тона? Снисходительность предполагает именно взгляд сверху вниз.

Что касается права писателя "сметь свое суждение иметь", – я же начал сегодня с защиты как раз этого права. Но ведь и читателю в этом праве тоже не откажешь.

И, наконец, о языке – не только по поводу романа, вопрос тут шире. Необходимо разобраться, что является культурным достоянием, не более того, а что – необходимым условием правильной духовной работы. Речь шла о сосредоточении на этической проблематике – хорошо. Но у языка – своя этика, у слов – своя совесть. Бывают высказывания по своему смыслу вроде бы правильные, благородные – ничего не возразишь; но они сделаны на языке, который начинает утрачивать имманентную ему как языку ответственность, и от этого терпит урон их смысл. Язык – это инструмент не только выражения, но и самопроверки. Было бы страшно лишиться этого инструмента.

***

Айтматов, конечно, обиделся: "Так вот, я и говорю, что существует общее достояние, несмотря на то что С. Аверинцев чуть ли не самолично хотел бы указывать со снобистским высокомерием, кому можно, а кому нельзя касаться этой темы", - иными словами, Айтматов то ли совершенно не понял, что сказал Аверинцев, то ли, наоборот, понял очень хорошо.
Кстати, вслед за ужасной "Плахой" перечитываю "Покушение на миражи" Тендрякова: немногим лучше. Среди прочего – та же легковесность и небрежность: в первой главе сообщается, что Сократа казнили при Перикле, а еще через несколько страниц герой вопиет: "Камо грядеши, человецы?"
И – да, "Отягощенные Злом" из той же самой оперы, того же разряда. К сожалению.
Subscribe

  • А где-то там

    скоро выйдет в свет альбом Чарльза Весса "The Art of Stardust" о том, как они с Гейманом работали над этой книгой; и "Властелин Колец" с рисунками и…

  • Нифигасебе

    "Земноморье" на Истинной Речи - Tolkien. Из ФБ Джона Гарта: A tribute embedded in A Wizard of Earthsea? What happens if you want to translate the…

  • Mirror, mirror

    Почему интенция текста важнее интенции автора. По мнению Толкина, вот это очень точно передает его вИдение главы "Зеркало Галадриэли". Художница…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 35 comments

  • А где-то там

    скоро выйдет в свет альбом Чарльза Весса "The Art of Stardust" о том, как они с Гейманом работали над этой книгой; и "Властелин Колец" с рисунками и…

  • Нифигасебе

    "Земноморье" на Истинной Речи - Tolkien. Из ФБ Джона Гарта: A tribute embedded in A Wizard of Earthsea? What happens if you want to translate the…

  • Mirror, mirror

    Почему интенция текста важнее интенции автора. По мнению Толкина, вот это очень точно передает его вИдение главы "Зеркало Галадриэли". Художница…