Михаил Назаренко (petro_gulak) wrote,
Михаил Назаренко
petro_gulak

Шевченко в противоправительственном фольклоре

Случайно наткнулся на малоизвестный (и, кажется, последние 76 лет не републиковавшийся) текст. Эта заметка, подготовленная в 1861 году Э. П. Перцовым для "Колокола", - очередной пример того, какой дичью обрастала судьба Шевченко в интеллигентском сознании. Упоминаемый Огарев - видимо, Николай Александрович (1811–1867), адьютант великого князя Михаила Павловича.

Государь Николай I объявил Огареву , что посылает его в Гродненскую губернию арестовать поляка Шевченко и привести его в Петербург, прямо в Алексеевский редут Петропавловской крепости.
Государь говорил ясно, определительно и отчетливо указывал на меры при всяком возможном случае и с удивительною проницательностью исчислял все вероятности; никакой опытный полицейский сыщик не мог бы дать лучшего наставления полицейскому новичку. В заключение государь подошел почти вплоть к Огареву, уставил на него свои словно вылуженные глаза с лицом свирепым и, тыкая пальцем в воздух прямо перед его носом, сказал: "Но ты у меня смотри. Если не исполнишь, если обманешь меня..."
Далее Огарев уже не мог ничего расслышать от обуявшего его страха, – Огарев, мужчина рослый, 9½ вершков , атлетической силы и одаренный веревками вместо нерв; по крайней мере, во всю свою остальную жизнь не мог он припомнить последних слов Николая Павловича. Помнил он только, что государь настоятельно велел ему употребить все возможные меры, чтобы арестант во все время поездки ни с кем не говорил ни слова. "Если он хоть слово скажет, застрели его или ты будешь виноват", – это высочайшее повеление глубоко врезалось в память Огарева и звучало в ушах его во всю дорогу.
Подъезжая к Гродно, Огарев переоделся в партикулярное платье и также переодел жандарма, которого посадили ему на козлы при выезде из Петербурга, почти у самой заставы.
Ему легко было арестовать Шевченко. Он вошел к нему в дом поздно ночью под чужим именем и под предлогом передать ему секретное письмо от одного из бежавших за границу поляков. Он успел вслед за камердинером пробраться прямо в спальню, застал несчастного в постели, и тот, оторопелый, испуганный внезапным пробуждением, не стал сопротивляться. Но не легко было запретить арестанту не произносить ни слова [sic!]. Разумеется, всякий другой на месте Огарева подумал бы, что среди дороги, при скачке сломя голову, никакому деспоту нет возможности удостовериться, говорят или молчат два человека, сидящие рядом в закрытой коляске, а на станциях Шевченко, оберегая себя, и сам не произнес бы ни слова. Не таков Огарев; он воспитан в школе Николая и пронизан духом его учения. Ему мало исполнить высочайшее повеление: надобно еще исполнить его во вкусе Николая, со всеми замашками тирании и выказать при этом как можно более бесчеловечия. Что же он придумал? Не давая Шевченко опомниться от страха в первые мгновенья ареста, он приставил к груди его пистолет и объявил ему, что при произнесении малейшего слова, даже при первом вздохе он будет убит, и в то же самое мгновенье он сажает его в телегу, заранее приготовленную и нарочно выбранную с самым коротким ходом, без подушек, без сена и соломы, садится рядом с ним, жандарму приказывает ехать в коляске вперед для заготовления лошадей на станциях и прямо с места скачет во весь опор, не переводя духа. Проскакав таким образом верст двести, Огарев сажает на свое место жандарма рядом с арестантом, а сам, для отдохновения, пересаживается в рессорную коляску и заготовляет на станциях лошадей. Шевченко пришел в совершенное изнеможение; тряская, мучительная езда перевернула все его внутренности; душа была потрясена внезапностью, а тело пришло в совершенное изнеможение, тем более, что все подробности ареста были наперед тиранически рассчитаны. Шевченко арестован в глубокую ночь, сонный и голодный, сначала обрадован ожидаемым известием от своего друга и вслед за тем поражен вестью неожиданного ареста и внезапным посягательством на жизнь, а потом еще более растравлен безостановочною пыткой в тряской телеге. По прошествии двух суток Шевченко уже в буквальном смысле не имел сил произнести ни одного слова, хотя бы и хотел, он даже едва переводил дыхание. Тогда, оберегая жертву Николаю Павловичу, Огарев пересадил Шевченко в коляску, в которой и совершил с ним остальную дорогу. Он передал его в Алексеевский редут расслабленного, изнеможенного и с минуты ареста действительно не произнесшего ни одного слова. Высочайший приказ был превосходно исполнен.
Ныне Огарев подвизается в звании генерал-адъютанта.
Tags: ІУЛ
Subscribe

  • «Мороз»

    До речі, про Олексу Стороженка. Маю питання до історично обізнаних френдів. В оповіданні «Закоханий чорт» той самий чорт каже герою, що запорожців…

  • Одна буква / одне прізвище

    Как прекрасно известно текстологам, от ошибки, возникшей один раз, очень трудно избавиться – особенно если никто этим и не думает заниматься. Два…

  • Усе ближче

    Отут можна послухати мою вчорашню розмову з Оленою Гусейновою про антологію "Крім "Кобзаря"", яка - нагадую - має вийти до кінця весни.

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments