Михаил Назаренко (petro_gulak) wrote,
Михаил Назаренко
petro_gulak

Categories:

Мусорный старик в памяти народной

Б. В. Томашевский вскоре после кончины Толстого посетил Ясную Поляну и пытался расспрашивать о нем местных крестьян. Они же в ответ на расспросы о Льве Николаевиче упорно рассказывали о Софье Андреевне. Когда же Б. В. Томашевский попытался перевести все таки речь на Толстого, один крестьянин ответил: "Да что о нем вспоминать! Мусорный был старик".
(Л. К. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой)


Между тем, кое-что записать все-таки удалось. Вот несколько историй из книги С. Жислиной "Добрый свет издалека" (М.: Советский писатель, 1978); примечательно, что ряд сюжетов связан и с другими "офольклорившимися" персонажами, от Шевченко до Ленина.


Этому годов сорок будет. Мы сгорели, потом построились. Пришел к нам Лев Николаевич. Покойный старичок еще жив был, отец мужа. "Ну, Прокофий, я тебе помогу, сложу печку". Хорошо ли он сложил, спрашиваешь. Да какой же он печник?


У Толстого в экономии был нанят пастух. Нанимал его, конечно, управляющий, а самого этого барина, Толстого, пастух в глаза не видал, в это время его в Ясных Полянах не было.
Пастух только и слышит: "барин да барин", а какой барин есть – не знает.
В середине дня к пастуху присылали человека, чтобы он заменил его на время обеда, скотину постерег.
Так дело шло. А в это время сам Толстой приехал, пошел он смотреть, что где делается (он любитель был по участкам ходить). Заходит в кухню, видит – кухарка торопится, ищет кого послать на замену пастуху во время обеда.
Видит, что кухарка мыкается, а не найдет никого. Он спрашивает:
– В чем дело?
– Да вот человека не найду заменить пастуха, обедать ему надо.
– Я сам пойду. Посмотрю, какой мой гурт.
Взял книгу и пошел. А ходил он в имении постоянно в холщовой рубашке до колен и в синих широких холщовых штанах, какие раньше в деревне мужики носили.
Приходит к пастуху и говорит:
– Григорий, иди обедай, а я посмотрю за скотиной.
А пастух отвечает:
– Что ж, устережешь ты их? Даже и палочку не взял с собой.
– Устерегу. Тоже страсть какая!
– Страсть-то не страсть, а, говорят, барин приехал... Ты упустишь, а мне отвечай.
– Ничего.
Ну, пастух поверил, пошел обедать, а старик преспокойно лег на пригорочке, развернул книгу и стал читать, что ему нужно. Читает, не видит, что его скот рассыпался прямо по посевам.
А пастух этот пообедал, вышел к тому месту, где его скотина пасется, смотрит, а она-то вся в посеве. Тогда он стал кричать:
– Старый черт! Где ж тебя там задушило? Скотину всю распустил!
Он даже сильнее выражался. Пастух больно дисциплинистый был, рассердился дюже!
И вместо того чтобы искать старика, он прямо побежал скотину сгонять с посевов. Собирает он эту скотину, волнуется, быстро так ее гонит с поля туда, где стоянка была раньше. Смотрит, а старик на том самом месте и лежит. Увидал пастух и как закричал:
– Ах ты, старый такой, что ж ты наделал? Скотину распустил, посевы попортил. Теперь из-за тебя меня барин прогонит.
Скотину подгоняет все ближе к нему, а сам его скверным словом ругает.
Старик, видя, что пастух разошелся, поднялся и начал немножко отступать. А пастух до того рас палился, собирая скот, что не выдержал – и за этим стариком. Нагнал его и кнутиной перепоясал. Толстой видит, что человек разгорячился, в сердцах он, и хоть старым он был, а труском от него побежал скорее.
Пригоняет пастух вечером скотину, в первую очередь всходит оя в кухню и говорит кухарке:
– Ну и прислали мне сегодня переменщика на обеденный перерыв. Лучше, – говорит, – никого мне не нашла?
Она улыбается, спрашивает:
– А что?
– Что, – говорит, – к чертовой матери стравил на участке клин овса.
– Да что ты? Это барин.
– Какой барин?
– Да самый настоящий барин, какой здесь есть.
Пастух сразу и присел, не знает, что и говорить.
– Вот это попал!
А время было позднее, кухарка начала собирать ужин. Только и успел Григорий сесть за стол, как служанка из барского дома бежит.
– Григорий, тебя барин зовет.
– Вот уж вовсе...
Аж побледнел.
Но раз барин зовет, нужно идти к нему. Поднялся пастух, заходит в приемную Толстого, увидал этого самого старика и упал на колени, прямо ему в ноги.
– Простите, ваше сиятельство.
А старик, вместо того чтобы ругаться в ответ:
– Молодец, Григорий, хорошо скотину стережешь. Только зря ты меня так больно кнутом перепоясал. И дал ему пять рублей в награду за хорошую службу.


Со станции Бастыево сел. И вот, когда сел, взял селедку себе покушать. Проходит мимо его мадам ли, барыня ли. Мимо его проходит и говорит:
– Мерзость какую кушают тут.
Взяла она селедку с его столика и прямо в окно выкинула.
А при ней была собачка. Он не растерялся, берет собачку, бросает ее за окно.
Она обращается к нему:
– Кто вам приказал собаку выкинуть мою?
Он к ней обращается:
– А вам кто приказал мою селедку выкинуть?
Барыня ему в ответ:
– Ты селедкой навонял мне.
А он в ответ:
– Ваша собачка мне навоняла.
Приезжают на станцию Скуратово, Барыня приводит жандарма. Взяли этого старика, вывели из вагона, хотели его оштрафовать за собачку. Он уж стал просить прощения у жандарма, у начальника станции, у всех. Ну над ним посмеялись и сказали:
– Ступай теперь пешком, до каких пор билет взял. Иди пешком, раз собачку выкинул барыни.
Он говорит:
– Я заплатил деньги за билет. Вы меня и отправьте.
Он ехал н Москву.
А они ему сказали:
– Будешь умнее, не будешь выкидывать.
Тогда, не долго думая, он попросил книгу жалобную. Ему принесли книгу. Он посмотрел.
– Нет, это книга не та.
Они принесли другую книгу. Думали, что он не знает, какую надо. Приносят ему вторую и то же самое неправильную книгу. Он попросил жандарма:
– Выдать мне книгу-жалобу!
Настойчиво так стал говорить. И вот на третий раз дали ему настоящую книгу. Он пишет, что нужно (граф Толстой знал, конечно, что писать в жалобной книге), а они над ним смеются:
– Пиши, пиши, как курица лапой!
Когда написал, что нужно, расписался: "Лев Толстой".
Они посмотрели в книгу, увидали, что ошиблись, кого они зацепили. Тогда и начальник станции, и жандарм, и все стали просить прощения. И дали ему вагон первого класса.


– Раньше богомолки-старушки и молодые партиями ходили молиться к мощам и на поклонение. Лев Николаевич участвовал в их походе. Со старушками этими, с богомолками, ходил. Надевает, бывало, рваную свитку, берет костыль с сумкой н присоединяется к этим богомолкам, будто идти в Киев вместе... Вот эти старушки идут, дорогой сказки сказывают: "У меня-то сноха..." Кто про сына, кто про мужа. Ну разные там разговоры идут. А Лев Николаевич идет с ними да все эти сказки записывает в памятную книжку свою. Богомолки не знают, что это Лев Николаевич Толстой, думают – какой-нибудь старичок богомолец. И вот эти самые сказки, когда приходит домой, и переводит в сочинение (ведь он сочинитель был, писатель). Прибавляет еще там, чтобы ладно было. Для этого и ходил богу молиться.
– Ведь он не каждого человека видел в глаза, а уж как разрисовывает, как описывает, будто видел. Будто следил за всеми его движениями, в каком человек был положении, в каком он духе и с какого места подходил, как он глазами делал... Все это он описывал очень аккуратно. Вот, бывало, вечером по деревне пройдет, посмотрит, прослышит, где что делается, посмотришь– и книга готова. Завлекательные были его книги.
– А книги-то какие его! А книги его очень хорошие и все справедливые.
– А ты что читала?
– Я неграмотная. Мне говорили.


Это уже старики рассказывали. Это по слухам было известно от стариков.
Дружелюбие у Ивана Сергеевича [Тургенева] с Толстым было. Друг к другу они в гости ездили, потому не особо далеко (километров двадцать, больше не будет) экономия Толстова была.
Про того, про Толстова, есть также слухи, что тоже за крестьян болел, что он тоже все думал, как бы крестьян из-под гнета выкинуть.
И придумали. Сочинили Лёв Николаевич Толстое и Иван Сергеевич Тургенев бумагу и подали царю подписать. А в бумаге написали: "Освободить подневолышков!"
Царь не обратил внимания, что какие это подневольники. Подписал эту бумагу. Он располагал, что подневольников из тюрьмы отпустить, А в тюрьме – нешто там сидят подневольники? Там разбойники – кто за убийство, кто за поджог. А подневольниками были крестьяне, которые в крепостных правах.
Дали им в это время освобождение. А после царь понял, в чем дело. Спохватился, да поздно. Как говорит пословица: напишешь пером – не вырубишь топором.
Подпись есть, значит, и освобождение. Вот как смогли подойти!


– Знаете, какие разговоры были у нас? Ведь тогда аппаратов никаких не было, а тут приехали карточки снимать. Поставили всех в ряд. "Батюшки, стали говорить, это антихрист, это антихрист снимает". А у меня свекровь в столовой готовила. Глядь, приходит он к ней на второй день, смеется: "Ну что, Марьюшка, сняли с тебя карточку?" – "Да я не знаю..." – "Ну вот, на тебе карточку".
– Который религиозный народ, боялся. Даже бедные боялись брать у него подаяние. "Это антихрист, пришел, подгоняет нас под свою веру, людей соблазняет! Откуда это ему шлют разные пряники, галеты, чего даже в России нет?" У него якобы была своя религия. Два дома в Екатерининском под нее подогнал. Не велел им поститься, сказал; "Греха никакого нет в пище, в питании. А бог есть в душе человека".
– В Ясную Поляну отца звал: "Поедем со мной. Я тебя поселю, говорит, на Ясной Поляне. Только перемени религию, крест на шее не носи и икон не вешай". Он богу не молился, он в бога не веровал. А отцу было жалко бога забыть. А опосля тужил, что не поехал, потому что мог на сердце иметь бога завсегда. А это картинки, картинки.
[Из корреспонденции "Московских ведомостей": "По свидетельству местных жителей, граф Толстой среди населения слывет антихристом, но не в том смысле... как это слово употребляется ныне в разговоре и в печати, где оно вульгаризировалось и опошлилось, а в смысле апокалипсическом – единственном доступном пониманию наших православных мужиков, хотя мужики самого слова этого, быть может, и не произносят. Мужики эти про графа говорят: "Это барин не настоящий, он в веру свою новую обращает". – Говорили крестьяне и о дьявольской антихристовой печати, которую якобы накладывал Толстой.]


Вот он еще попов не любил. Не любил он попов. Никогда в церковь не ходил и с попами ругался.
– Вы, – говорит, – грабители. Задаром никого не схороните, не перекрестите лоб бедному.
Попы подали в суд, судиться с ним.
Пришла бумага. Осудили его живого закопать.
И вот он говорит:
– Дайте мне тридцать дён сроку. Я буду пересуживаться с ними.
Рассудил суд – отменить его живого закопать. Отменили.


Сочинил он книгу против старого правительства. А все-таки он был с правительством связан, с царскими придворными хорошо знаком. Они ему и сообщили, что правительство выезжает на место выяснить все насчет книги этой.
Тогда он пришел в Никольское-Вяземское, стал наниматься у общества стеречь скотину. Сначала общество не брало его.
Как взять? Ведь он помещик...
Ну, он уговорил. Взяли его в пастухи.
Неделю стережет, две стережет, три стережет, месяц стережет. Правительство все не приезжает.
Уж когда ждать перестали, приехало правительство, спрашивает:
– Как увидать графа Толстою? Где он?
– А вы не увидите ею. Он в поле стережет скотину.
– Как стережет?
– Да так. Пастухом у нас.
Все-таки не поверили, сами поехали в поле. А он скотину действительно стережет. Тогда его сочли за умалишенного, решили, что он сочинил книгу не в полном рассудке. Что с такого возьмешь? Уехало правительство.
А он, как они уехали, вскоре из пастухов вышел.


Была сходка, и собралось народу бог знает сколько.
Глядь, и граф пришел сюда. "Крестьяне, вас прошу бросить табак курить". – "С удовольствием, ваше сиятельство, бросим". Трубки вытащили, карманы выворотили и трясут этими карманами. "Ваше сиятельство, теперь у нас нет ничего. Карманы пустые".
Мой мужик приходит с собрания и говорит:
– Матреш, какое у нас нынче было собрание веселое.
– А почему?
– Граф приходил.
– Батюшки родимые, что ж он ходил?
– Приходит граф и говорит: "Прошу вас, бросьте курить".
А я говорю моему мужику:
– Что ж, вы бросаете?
– Да не бросим, а по уважению ответили: "Бросаем, ваше сиятельство". И кисеты порвали.


Приходит он в один дом бедный и говорит: "Надежда и Константин, надо вам жить, как брат с сестрой". (Она рожала каждый год. Девятнадцать человек родила. Мерли.) А они и отвечают: "Ваше сиятельство, вы бы жили с графиней, как брат с сестрой?" Обиделся он. "Нешто ты равняешь мою со своей жизнью. Как ты говоришь такие речи?!" А Константин говорит: "Ведь и я живой человек. Бедный-то бедный, а на то же женился, чтобы свою любовь проводить".


Все говорили: "Неправда, что помер он". Все говорили, что на Украину уехал, а вместо него нарисовали воск.
– Не он помер. Статую привезли, а он скрылся за границу. Так народ сказывал.
– Один человек мне рассказывал так: "Пришел, говорит, солдат из плена после войны германской. Он в Германии Толстого еще живого видел, а там помер он только-только недавно. Вот перед тем-то и помер, как этого солдата из плена отпустили". Про Толстого это можно поверить, потому что он больно замысловат был. Хитрый! Мог так устроить. Он будто говорил: "Тогда я помру, когда я узнаю, что меня поймут". Вот какая вещь! Будто не здесь он помер, а в Германии. Все возможно. Его там за бога считали, за границей. Я самолично видел, когда он помер, что иностранные приезжали и всякие листики в узелки завязывали и отсюда с собой брали. Потому что думали – он святой и листики из наших мест исцелять будут.
Subscribe

  • Песня

    «Ты скажешь – как это мило…» (БГ) Вот идут Петров и Боширов, Вот идут Петров и Боширов, oh yeah, С флаконом «новичка» против всяких дебоширов Вот…

  • Лектор готовий

    Мені було дуже цікаво прочитати курс лекцій «ХХ століття: канон і поза каноном» у "Dom Майстер Клас", і я вдячний усім, хто дивився лекції та…

  • Кажинный раз на этом самом месте

    Ольга Седакова: "М.Л.Гаспаров обычно отвечал без малейшего промедления - и при этом такими фразами, которые как будто не должны были бы успеть…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments