Михаил Назаренко (petro_gulak) wrote,
Михаил Назаренко
petro_gulak

Category:

"Новые горизонты"-2015

Уже третий год существует литературная премия «Новые горизонты», присуждаемая за оригинальные и – в идеале – новаторские фантастические произведения. В этом году, кстати, голосует не только жюри – проводится и читательское голосование. Кому интересно, примите участие. Тексты доступны на Фантлабе.
Жюристы, между тем, должны не только расставить тексты в порядке предпочтения, но и коротко (или подробно) охарактеризовать каждый из них. Я, благодаря любезности организаторов, уже третий год вхожу в жюри. Прошлые подборки моих отзывов можно прочитать здесь и здесь, а теперь – сезон 2015 года. Лауреат будет объявлен в середине августа на Петербургской фантастической ассамблее.
В этот раз я еще ругачей обычного.

Павел Амнуэль. Вселенные: ступени бесконечностей
Когда я читал эту книгу, вспоминались другие «гиперпроекты», связывающие воедино разрозненные тексты автора: поздний Хайнлайн, поздний Азимов. Но нет, конечно, они ни при чем (как и – тем более – «Сильмариллион»): перед нами summa everetticae, символ веры, который не просто соединяет, но окончательно подтверждает и доказывает истинность нескольких десятков написанных ранее повестей и рассказов. Более того: автор старательно провел границу между «наукой установлено» и «мы предполагаем», хотя из перспективы 2057 года, когда якобы опубликован этот текст, все факты – разумеется, «подлинные».
Эвереттическая проза Амнуэля работает по-настоящему, лишь когда рассказывает о людях, с которыми случилось то-то и то-то. Но, кажется, для автора это второстепенно (что не означает – вовсе неважно; последние страницы «Вселенных» свидетельствуют о том же).
Другое дело, что автору «Summa technologiae» хватило бы двадцати страниц «Абсолютной пустоты», чтобы выжать из идеи всё возможное, вывернуть ее наизнанку и оставить для общего употребления. Другое дело, что автор «Анафема» потратил девять сотен страниц, чтобы при помощи той же эвереттики решить раз и навсегда спор платоников и аристотелианцев (насколько убедительными получились итоги – особый вопрос). Но Амнуэль на четырех с половиной сотнях страниц рассказал только о том, о чем рассказал («Прижилось и название «фрактальные многомирия», хотя более поздние исследователи этого класса многомирия пытались дать им более правильные названия: например, переносимые многомирия, поскольку речь шла об открытых Вильмаром и Константиновым классах так называемых переносимых операторов, порождающих, в свою очередь, новый класс решений нелинейных квантовых уравнений»). А этого слишком мало.
(Пользуясь случаем, замечу, что очерк предыстории идеи «многомирия» – очень поверхностный. Мало того, что Лейбниц не упоминается вовсе, так еще и его слова о «лучшем из миров» приписаны Вольтеру, который злобно его пародировал.)

Денис Дробышев. СРО
Тут я и сказать-то могу немного, кроме того, что социальную сатиру так писать не надо. Текст сделан так, что не вполне понятно, где просто плохо, где псевдо-Сорокин, почему так ужасны диалоги, то и дело переходящие в лекции, и почему Аматидис, говоря подозрительным по ямбу тоном, постоянно с ямба сбивается.

Дмитрий Колодан. Жестяная собака майора Хоппа
Тем, кто прочитал хотя бы пяток рассказов Колодана или «Другую сторону», пояснять ничего не надо: симпатичная история в стиле «перевод с иностранного» (что порой оборачивается штампами: «Карлик наградил ее взглядом, полным тоски и безграничной скорби, в котором умудрился высказать все, что думает о женском интеллекте»). Хорошие детальки, которые и придают игрушечному миру внутреннюю убедительность (за главную героиню на Красном Рынке предлагают «три страницы из утерянного рассказа Честертона и чучело слона»). Аллюзии на то и на это. С «этим»-то и проблема: если «Волшебная лавка» Уэллса просто присутствует в рассказе, ничему не мешая, то сюжетная посылка уж чересчур совпадает с одной из серий шестого сезона «Доктора Кто». Решение темы свое, колодановское; и тем не менее.

Светлана Лаврова. Куда скачет петушиная лошадь
Для меня это – пример того, как нельзя, совсем нельзя писать детские книги. Дикая мешанина из древних богов, инопланетян, плосковатого юмора (принтер, вмонтированный в задницу, у-ха-ха) девочки-из-современого-города-которая-набирается-ума-по-ходу-чудесных-приключений и, разумеется, «Бесконечной истории» (пустота наступает на мир, только девочка-из-современного-города может всех спасти).
Кто сказал современным авторам, что канцелярит – средство передачи иронии? («Этот процесс мог продолжаться очень долго, но Ен не дал втянуть себя в “гонку вооружений”...» – из мифа о сотворении мира, которым открывается повесть.)
«– ...Раз я делаю вид, что молодой, то и говорить должен молодежно, – вздохнул Пера. “У тебя все равно не получается”, – подумала Даша...»
«Штампы всесильны, даже до пармы докатились».
«Мы что, в какой-то плохой фантастике?» – спрашивает девочка Даша.
Да, не получается, да, штампы, да плохая фантастика, и лобовая мораль («Ваша цивилизация с безумными криками скачет куда-то, как сбесившаяся петушиная лошадь...») – а всё почему? Потому что таланта автору бог не дал? Нет, потому что, как мы узнаем в финале, книжку эту написала та самая девочка-из-..., чтобы научить нас хорошему. Как говорила Масяня, «такая классная отмазка – и не работает».
А что подлинное – история монаха на Чусовском озере, – то, оказывается, и не придуманное. Спасибо автору – я узнал об этом человеке. А больше благодарить и не за что.
«Золота бунта» не вышло, придется переквалифицироваться в «Петушиную лошадь».

Константин Образцов. Красные цепи
Роман интересен главным образом тем, что соединяет штампы разных жанров и даже, пожалуй, миров.
Вот «крепкая мужская проза»: «Из двух колонок негромко и хрипло поет Армстронг. Я поднимаю стакан, вдыхаю аромат виски — запах дыма с рыбацких верфей, дегтя, просмоленных канатов и густого тумана над озером — и делаю глоток. Жидкое торфяное пламя пробегает через гортань и согревает меня изнутри».
Вот «городская проза – смотрите, какая красивая»: «Темная вода в реке сонной холодной змеей ползет мимо рассыпающихся набережных и каменных лестниц, подступающих к ее свинцовой поверхности. Деревья в парке на другом берегу расцвели, как печальные цветы смерти: желтым, багровым, лихорадочно-красным и рыжим».
Вот «ментовский детектив» или его производные: «Гронский склонился над раскрытыми папками и разложенными фотографиями. Бледное худое лицо в желтоватом тусклом свете приобрело какой-то нездоровый оттенок. На отодвинутой в сторону тарелке остывал лосось, в своей аппетитности выглядящий странно и неуместно среди этого паноптикума жутких смертей».
Вот «проза вообще» (то, что Ильф называл «ни у кого не украдено, а не свое»): «Раннее утро было свежим и радостным, каким оно бывает только в начале мая, когда прозрачный воздух полон ароматами пробуждающейся жизни, деревья подернуты зеленой дымкой молодой листвы...» «Гронский и Алина шли молча, оставив за спиной монотонный гул города, постепенно погружаясь в медитативную тишину парка, нарушаемую лишь шорохом толстого покрывала из опавших листьев под ногами. Влажный воздух был насыщен тяжелым, густым запахом прелой листвы и мокрой земли, распахнутой для осенних жертвоприношений природы. Торжественный аромат смерти и тлена. Погребальные благовония жизни». (Прошу прощения за объем цитат, но многоглаголание – неотъемлемая часть этого стиля.)
И, разумеется, «петербургский текст», о силе которого говорит то, что даже пропущенный через десятые руки, он все-таки работает, когда автор удосуживается хоть немного отойти от штампов.
И, разумеется, тамплиерщина – герметизм, который «начал проникать в Европу в раннем средневековье, вместе с рыцарями, священниками, монахами, которые возвращались из крестовых походов и несли с собой кроме золота гораздо более ценную, но и опасную добычу — древние эзотерические знания» (крестовые походы – это раннее средневековье, кто бы мог подумать).
И мистика – но постепенно возникающий саспенс становится жертвой все того же стиля: «Где-то за пределами этого мира незримые нити судьбы уже связали их воедино, и теперь нужно только дождаться, когда рок приведет их друг к другу. Вервольф постепенно сужал круги...»
В общем, если хотите читать тридцатилистовый роман, который написан ТАК, – читайте.

Владимир Покровский. Чертова дочка
Фанфик фанфику рознь; Мэри-Сью – не Розенкранц и Гильденстерн, а «Тот самый Мюнхгаузен» – не «Возвращение Ретта Батлера».
Но если есть на свете романы, к которым противопоказано писать продолжения, то «Пикник на обочине», без сомнения, в их число входит. Ни один текст о том, что было после ТЕХ САМЫХ слов Рэдрика Шухарта не может быть убедительным потому, что... просто не может. И не становится.
Повесть Покровского – история Мартышки, но значимы в ней только начало и финал; всё прочее – не более чем растянутое время, необходимое для фабулы, но не для героини, потому что она не меняется. Объем повести, кстати, – почти в половину «Пикника»; а теперь вспомните две из четырех глав романа Стругацких – и сравните.
А еще – Стругацкие никогда (по крайней мере, после 1958 года) не позволили бы себе писать так: «Каждый раз, понемногу отходя от невыносимой сердечной боли, я чувствовала что-то наподобие гордости за себя, за то, что я сделала хоть какое-то доброе дело, но гордости, неразрывно связанной с унижением, потому что каждый раз я участвовала в этом процессе в качестве неинформированного исполнителя, осуществляющего неизвестное добро неизвестному человеку по неизвестной указке, и неизменно получающего за это добро почти смертельное наказание».

Олег Радзинский. Агафонкин и время
Странная книга, но не более, чем странная. Главная опасность для любой фантасмагории – именно что чрезмерная фантасмагоричность. Хорошему автору хватает одной исходной посылки (которой может быть и целый мир), плохой будет все время что-то подбрасывать в котел, пока блюдо не превратится в джеромовское «ирландское рагу». Здесь именно тот случай.
Человек перемещается во времени, перенося предметы. Отлично. Он таким образом «выращивает» Путина. Ну, пускай. И живет в одной Квартире с другими... ненормалами. Уже перебор, тем более что среда обитания получилась совсем неубедительной (ср. «Дом, в котором...» – я вовсе не поклонник романа Петросян, но уж что удалось, то удалось). А вот вам еще Гог и Магог, которые половину книги цитируют Коровьева и Бегемота (но могли бы – геймановских м-ра Крупа и м-ра Вандемара: такое же холодное авторское любование жестокостью), а во второй половине романа подчеркивают свое отличие от явных прототипов. А вот вам Чингиз-хан. А вот опять Путин. А вот...
В финале всё сводится воедино, но читать было скучно от начала до конца. Не в последнюю очередь потому, что все намеки на пробивающиеся смыслы тут же уносит хаотический поток повествования. Да, власть, которая хочет зла и творит зло. Да, Чингиз-хан, вышедший из «совка». Да, Путин.
Книга, тщательно продуманная на фабульном уровне, и недодуманная на всех остальных.
Поэтому неинтересны и все персонажи. Что там с ними будет, зачем – да какая разница, всё равно это куклы на веревочках.

Михаил Успенский. Алхимистика Кости Жихарева
Могу сказать то же, что и (год назад) о первой книге цикла: не очень понятно, для кого эта повесть написана. Видимо, для подростков, но совершенно не уверен, что она сработает. Для взрослых не сработает тем более: история простенькая (хотя сюжетный поворот с папой римским хорош – и своей неожиданностью, и полным соответствием внутренней логике мира), шутки «немного предсказуемы» (как подводное чудище, так опять Ктулху!). К тому же популяризаторские книжки должны бы избегать ошибок (в Англии якобы нет сказки, похожей на «Колобка» – а как же «Джонни-Пончик»? Аббатство «Гладстонберри»? Котовский и Махно – русские исторические деятели? Леонардо – создатель формы ватиканских гвардейцев?).
К сожалению, последняя книга Успенского; к сожалению, неудача.

Василий Щепетнёв. В ожидании Красной Армии
Сравнение с повестью Сергея Синякина «Монах на краю Земли», кажется, неизбежно – и не в пользу Щепетнева.
Квазиреалистическая, как-бы-деревенская проза, события в которой оказываются связаны не просто со страшными тайнами сталинских времен, но с тайнами фантастическими, даже сказочными.
Сакраментальный вопрос: и что? Что это меняет для героев, для мира? Это метафора? Метафора чего?
Стиль повести – неизменная ирония не пойми над чем, начиная с первых строк: «Картофелина, розовый мятый шарик, подкатилась к моим ногам, потерлась о туфли – левую, правую, снова левую, – и совсем было решилась успокоиться, как автобус попал в новую выбоину. Толчок, и она заскакала, прячась, под сидение. А я уже начал к ней привыкать. Думал, подружимся». Обыгрывается это в тексте? Да: «Дурашливость моя была дешевой, второсортной, как и жизнь, да с нас и этого довольно». Прием понятный, но уж слишком незамысловатый.
(«Того, кто это читал, но не принял и не понял, мне не жаль. Мы с ним относимся к разным биологическим видам», – пишет Е. Витковский в рецензии на Фантлабе. Чего только не бывает в биологии.)
Tags: awards, books, private
Subscribe

  • Current mood

    Сова-Диоген. Чувствую себя совой-Диогеном.

  • Про пошлість і меншовартість

    Вчергове довелося наштовхнутися на твердження: «Кожен, хто повторює твердження про "велику російську культуру", бере участь у війні на боці ворога».…

  • "Слово о полку Ігореві" - пам'ятка XII століття

    Мене якось запитали, чи можна власне літературознавчими, а не лінгвістичними засобами довести автентичність «Слова о полку Ігореві», тобто той факт,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments