September 3rd, 2005

The Good

Все яблоки, все золотые шары

http://judaica.kiev.ua/Eg_14/14-15.htm
Из радиовыступления Бориса Пастернака:

"Я хочу сказать несколько слов о Тарасе Шевченко как переводчик. По важности, непосредственности действия на меня и удаче результата Шевченко следует для меня за Шекспиром и соперничает с Верленом. Вот с какими двумя великими силами сталкиваюсь я, соприкасаясь с ним. Из русских современников и последователей Пушкина никто не подхватывал с такою свободою Пушкинского стихийного развивающегося, стремительного, повествовательного стиха с его периодами, нагнетаниями, повторениями и внезапно обрывающимися концами. Этот дух четырехстопного ямба стал одной из основных мелодий Шевченки, такой же природной и непреодолимо первичной, как у самого Пушкина. Другой, дорогой для меня и редкостной особенностью Шевченки, отличающей его от современной ему русской поэзии и сближающей его с позднейшими ее явлениями при Владимире Соловьеве и Блоке, представляется глубина евангельской преемственности у Шевченки, которою он пользуется с драматической широтой Рембрандта, Тициана или какого-нибудь другого старого италианского мастера. Обстоятельства из жизни Христа и Марии, как они сохранены преданием, являются предметом повседневного и творческого переживания этого большого европейского поэта. Наиболее полно сказалась эта черта в лучшем из созданий "кобзаря", поэме "Мария", которую я однажды был счастлив перевести, но можно сказать, что у Шевченки нет ни одной строчки, которая не была бы овеяна тем же великим освобождающим духом".

Далее в публикации указывается, что пастернаковский перевод "Марии" (1939, 1946) непосредственно предшествовал стихотворениям Юрия Живаго. Сравни:

Мария и не хоронилась
С своим младенцем. Слава вам,
Убогим людям, пастухам,
Что сберегли Ее и скрыли
И нам Спасителя спасли
От Ирода! Что накормили
И, напоив, не поскупились
Ей дойную ослицу дать,
Хотя и горемыки сами;
И с Сыном молодую Мать
Пустились ночью провожать
Кружными тайными путями
На шлях Мемфисский. А метла,
Метла горящая светила
Всю ночь, как солнце, и плыла
Перед ослицей, что несла
В Египет кроткую Марию
И нарожденного Мессию.


"Горящая Метла - звезда Рождества, станет в скором времени темой поэтического шедевра Пастернака - стихотворения "Рождественская звезда", - пишет публикатор.

Да ведь тут не только "Рождественская звезда", тут и "На Страстной": "И если бы земля могла, Она бы Пасху проспала..."
... and the Bookman

Евгений Шварц. Из малоизвестного

Из письма Юрию Герману
Вам ставили пиявки? Мне ставили. На область сердца. Сначала помазали эту область сахарным сиропом. Потом сестра из банки с наклейкой "черешня" достала пинцетом одного за другим пять черных гадиков. Они долго капризничали и выламывались. "Играют", - сказала сестра. Потом я почувствовал жжение, как от укуса комара. "Взяло", - сказала сестра. Остальные проклятики поползли к взявшему. "Любят семейно", - сказала сестра и принялась распределять их по указанной области пинцетом. Вся эта бытовая сценка разыгрывалась под самым моим носом в буквальном смысле слова. И продолжалась два часа. Почему - это человеку полезно, а разное другое вредно и продолжается гораздо короче?..
Сегодня месяц и один день, как я лежу. Стал придумывать пьесу. Комедию. Скорее даже фарс. Все действующие лица - лежат. Называется "Инфаркт задней стенки".

1955


* * *

В пьесе "Летучий голландец" стихи "Меня Господь благословил идти" читает человек вроде Диккенса, который яростно спорит с человеком вроде Салтыкова-Щедрина или Теккерея. Его обвиняют в том, что он описывает мир уютнее, злодейство увлекательнее, горе трогательнее, чем это есть на самом деле. Он признается, что закрывает глаза на то, что невыносимо безобразно. А затем читает это стихотворение.

Меня Господь благословил идти,
Брести велел, не думая о цели.
Он петь меня благословил в пути,
Чтоб спутники мои повеселели.

Иду, бреду, но не гляжу вокруг,
Чтоб не нарушить божье повеленье,
Чтоб не завыть по-волчьи вместо пенья,
Чтоб сердца стук не замер в страхе вдруг.

Я человек. А даже соловей,
Зажмурившись, поет в глуши своей.


Теккерей и Щедрин соглашаются, но потом берут свои слова обратно. Ты, говорят, опьянил нас музыкой на две минуты. Но теперь с похмелья мы стали еще злее. Вот.

1947


* * *

Я прожил жизнь свою неправо,
Уклончиво, едва дыша,
И вот - позорно моложава
Моя лукавая душа.

Ровесники окаменели,
И как не каменеть, когда
Живого места нет на теле,
Надежд на отдых нет следа.

А я всё боли убегаю,
Да лгу себе, что я в раю.
Я все на дудочке играю,
Да тихо песенки пою.

Упрекам внемлю и не внемлю.
Все так. Но твердо знаю я:
Недаром послана на землю
Ты, легкая душа моя.

1946-47