April 30th, 2008

... and the Bookman

Долго Троя в положении осадном...

Разбираюсь для себя с полемикой вокруг украинской литературы 1830-40-х годов. Уйма текстов, которые время от времени упоминаются в учебниках и монографиях, но почти никто их не цитирует, а тем более никто не собрал под одной обложкой (и я не буду, ибо нет социального заказа).

Из самого известного и тиражируемого - рецензии Белинского, который зверел от года к году. Сначала скромно признает, что малороссийский язык "совершенно недоступен для нас, москалей, и потому лишает возможности оценить... по достоинству" книги, которые на нем пишутся (1835; I, 239). Потом радуется тому, что Даль перевел повесть Основьяненко на русский язык: "Так-то лучше: а то мы, москали, немного горды, а еще более того ленивы, чтобы принуждать себя к пониманию красот малороссийского наречия, если дело идет не о народной поэзии. Ведь Гоголь умеет же рисовать нам малороссиян русским языком? Уверяем почтенного Грицьку [sic] Основьяненка, что если бы он написал свои прекрасные повести по-русски, то, несмотря на мудреную для выговора фамилию своего автора, они доставили бы ему гораздо большую известность, нежели какою он пользуется на Руси, пиша по-малорусски" (1838; II, 355-356). Это при том, что Даль видел своей целью именно "возбудить, хотя в немногих, охоту прочесть подлинник", "тенью" которого является перевод.
Ну а дальше - знаменитые, замечательные по наглости и невежеству рецензии на альманахи "Ластівка", "Сніп", "Молодик" и на шевченковских "Гайдамаків". "Непонятн[ая] прихот[ь] нескольких литераторов, желавших пощеголять своим родным наречием" (1844; VIII, 105). "Хороша литература, которая только и дышит, что простоватостию крестьянского языка и дубоватостию крестьянского ума!" (1841; V, 179). "Еще менее понимаем вашу охоту писать для публики, которая совсем не читает книг, потому что едва ли знает грамоте. Что касается до нас, москалей, мы, верно, уже не будем для ваших сочинений учиться языку, на котром говорят только в провинции, и изучать литературу, которой нет на свете" (1841; V, 288). "Литературным языком малороссиян должен быть язык их образованного общества - язык русский. Если в Малороссии и может явиться великий поэт, то не иначе, как под условием, чтоб он был русским поэтом, сыном России, горячо принимающим к сердцу ее интересы..." (1841; V, 330). Что и понятно: "История Малороссии есть не более, как эпизод из царствования царя Алексея Михайловича... Слившись навеки с единокровною ей Россиею, Малороссия отворила к себе дверь цивилизации, просвещению, искусству, науке, от которых дотоле непреодолимою оградою разлучал ее полудикий быт ее" (1843; VII, 60, 64).
Украинцам ("природным Малороссиянам", как они себя именовали) ничего не стоило наголову разбить все доводы Белинского (А.Антыпенко - "Маяк", 1842, кн. VI; К.Калайденский - "Маяк", 1842, кн. XII), но, понятное дело: то "Отечественные записки" и Белинский - а то "Маяк" и люди, чьи имена ничего никому не говорят.
Но бог с ним, с Белинским и его кривым гегельянством. Для меня интереснее, какие последствия эта полемика возымела для украинского литературного самосознания.
Collapse )
The Bad

O Rus!

Иллюстрация к тому, о чем я сегодня писал.
По РТР в новостях сообщили страшное известие: в украинском переводе "Тараса Бульбы" слово "русский" везде заменено на "український" или "козацький". Вытащили Олеся Бузину как большого специалиста. Какого-то типа из "Нашего современника", который сообщил, что есть такое смешное украинское слово "хмарочос" - конечно, калька с русского "небоскреб". И наконец Игорь Золотусский поведал, что украинцы хотят присвоить Гоголя - "потому что своих великих писателей у них нет": "присвоить и унести в НАТО!"
Так вот, несмотря на этих идиотов, нужно говорить и то, что переводчик-издатель Малкович - не лучше. "Тараса Бульбу" следует или переводить на украинский по редакции 1835 года, или передавать "русский" как "руський": это верно по словарю и по контексту.
Вот так и живем.

* * *

Разбирая антресоли, обнаружил чемоданчик с полной подшивкой "Огонька" за 1989 год, завернутой в "Правду" 1965 года. Предвкушаю увлекательное перечитывание.