May 28th, 2013

... and the Bookman

Булгаков и историческая проза

Я законспектировал для своей работы очень интересную статью:
Гуннар Ленц. Sub specie aeternitatis: Концепты истории в романе Мастер и Маргарита (Между историософией и советской культурой) // Михаил Булгаков, его время и мы: Коллективная монография под ред. Гжегожа Пшебинды и Януша Свежего при участии Дмитрия Клебанова. – Краков: Wydawnyctwo “scriptum”, 2012. – С. 359–371.

Вот ее основные тезисы:

(360) [...] попытки преодоления времени – характерные элементы сюжета не только Мастера и Маргариты, но и большинства произведений писателя. Начиная с Белой гвардии, где герои как бы выброшены в результате хода истории из своего привычного уютного мира, мы наблюдаем целый ряд экспериментов – то над эволюцией, то по изобретению самой настоящей машины времени.

(361) [...] центральный вопрос истины и лжи в романе [...] выступает не только как вопрос моральный, но и как метафикциональный в полном объеме этого слова – как вопрос о возможностях фикциональности. То, как писать об истории, как передать ее истинный облик и смысл, не только беспокоит Мастера, старающегося «угадать» их, но и играет важную роль для таких персонажей, как Бездомный но и Левий Матвей. Пример последнего, между прочим, демонстрирует, что проблема правдивой передачи исторических событий в романе вовсе не исчерпывается моральными качествами тех, кто это знание передает, – ведь истинную версию пасхальной истории рассказывает не Левий Матвей, а Воланд.

(362) [«Мастер» как литературный ответ] на одну из самых острых проблем литературы 1930-х годов – проблему соотношения документального и фикционального начал в художественной литературе в целом и в изображении прошлого, в частности.

(365) [«Истинность» дана через контраст с «ошибочным» свидетельством Левия, т. е., интертекстуально, первую версию Нового завета, – что] усиливает в восприятии читателя иллюзию правдивости событий романа. [Ср. изображение Наполеона в «Войне и мире».] Подобный прием создания правдоподобия вполне принадлежит к стандартному набору средств повествования в историческом романе и хотя, возможно, имеет особое значение в данном рассматриваемом случае, но не содержит принципиального отличия. [...] роман о Пилате во многом остается именно историческим романом. Ведь канва событий как раз не меняется, а скорее интерпретируется по-другому.

[...] историчность описываемых в романе о Пилате событий внутрификционально, т. е. в рамках романа Мастер и Маргарита, не только не оспаривается, но и всячески поддерживается разными нарративными инстанциями.

(367) [...] исторический роман может функционировать как жанр там, где ядро узнаваемого исторического нарратива интегрировано в фикциональное целое.

(368) [...] [В 1930-е гг. в советской культуре – упор на «сюжетность», даже в учебниках.] Таким образом, как раз из-за отказа от документально-фактографически ориентированного исторического романа во главу угла было поставлено не столько своеобразие литературной фикциональности, сколько полное стирание границ между литературным и историческим дискурсами – и истории, и литературе предписывалось строить повествование классическим образом. [...] этот процесс нарративизации действительно имел целью стирание дискурсивных границ. [Пример – А.Н. Толстой о слиянии науки и искусства: Марксизм обогатил искусство [1933] // Собр. соч. в 10 т. Т. 10. М., 1961, с. 202.]

[...] советская критика утверждает, что в литературе различие между историей и (369) фикцией должно быть преодолено приведением их к согласию или, по меньшей мере, отодвиганием фикциональности на второй план. Разумеется, что тем самым историческому роману. Приведенному в соответствие с идеологией, приписывается функция простой иллюстрации.

В романе Мастер и Маргарита как бы реализуется потенциал мифотворчества, который в советской культуре постоянно приписывался историческому жанру. [Но при этом – дано изображение разных форм познания: Воланд, Иван, Мастер – все трое историки, и] все они причастны к одному историческому знанию.

(370) [...] свидетельство здесь превосходит все формы советского письма, будь то в форме документов [Мастера], будь то в форме производства, олицетворяемого Берлиозом и Бездомным. Вместе с тем, это знание-свидетельство пассивно [...].

(371) Мастер – бывший историк – пишет исторический роман, в котором больше не существует разницы между различными дискурсами. Особый статус текста романа о Пилате, который одновременно выдуман и угадан, отрицает, тем самым, принципиальное различие между историей и литературой, как это происходило в советском историческом романе. Роман как произведение, фикциональность которого никогда не ставится под сомнение, превосходит как советское научно-исторические объяснения фигуры Иисуса, так и само Евангелие. [...] Постоянные указания на ошибочное историческое знание, начиная с Евангелия и заканчивая эпилогом романа, усиливают впечатление фикционального и в то же время истинного произведения, по которому меряется история. Таким образом, литература обретает тот статут вечности, о котором было сказано ранее, и история оказывается по отношению к ней вторичной.

[К этому можно добавить:
– истинное как данное/увиденное у Булгакова - "волшебная коробочка" в "Записках покойника";
– дополнительные примеры размывания границ между художественным/документальным историческим в раннесоветской литературе. "Если он не был таким - теперь будет": Горький о Вазир-Мухтаре. Тема взаимодействия человека и документа - вплоть до "Подпоручика Киже";
– аналогичный опыт других писателей. Ср. Ю. Левин о "Даре": "уравнение в правах непосредственной реальности и воспоминания, действительно бывшего и воображенного, исторического и непосредственно переживаемого времени" (Об особенностях повествовательной структуры и образного строя романа В. Набокова "Дар" // RL, 1981, vol. IX, № 2, p. 201);
– примат литературы над историей в романах Окуджавы.]