March 2nd, 2015

... and the Bookman

Томас Венцлова

Мои встречи с Лотманом

...наш приятель Гарик Суперфин. Рассказывали — не знаю, правда ли это, — что в Московском университете его всячески пытались провалить и наконец задали наиболее несусветный, по мнению экзаменаторов, вопрос — как звали сына Фауста. «Евфорион», — ответил Гарик, для которого это было азбукой. Экзаменаторы сказали: «Вы — сумасшедший». Пришлось поступить в Тарту...

Кстати, я бывал не только у русских, но и у эстонцев — познакомился с поэтами Паулем-Ээриком Руммо и Артуром Алликсааром, с языковедом и политиком межвоенной Эстонии, знаменитым чудаком, многое претерпевшим Виллемом Эрнитсом. Помнится, Руммо поразил меня тем, что его большая библиотека состояла только из эстонских книг. Когда я выразил некоторое удивление, он спокойно сказал: «Все, что хочу, я могу прочесть в эстонском переводе». Литовец это сказать тогда не мог бы ни в коем случае.

Кстати говоря, под эгидой семиотики изучались и различные эзотерические системы вплоть до Гурджиева. Один из докладов назывался «Четвертый путь». «Что это такое?» — спросили мы с Наташей [Трауберг], слегка стесняясь своего невежества. На это Лотман ответил: «Ну, первый, второй и третий пути вы знаете. А вот это четвертый».

Я немало копался в лотмановской библиотеке и взял там почитать знаменитую в то время книгу Аркадия Белинкова о Тынянове (кажется, Белинков как раз тогда сбежал — через Венгрию — на Запад). Ни Лотману, ни мне книга не понравилась. «Видите ли, это не научное сочинение, а другой жанр — листовка. В жанре листовки написано неплохо», — заметил Лотман.

«Я очень боялся, что структурализм могут превратить в официальное направление, — как-то сказал Юрий Михайлович. — К счастью, это не произошло. Продолжается драка, но как бы драка во сне: с одной стороны, страшно, с другой — понимаешь, что это всего лишь сон».

Как-то в Москве Лема спросили: «Что вы скажете о Советском Союзе?» — «Это кибернетическая система с нарушенной регуляцией». — «А что такое Китай?» — «Это ультраустойчивая система с асемантической регуляцией». — «Ну, а Польша?» — «А в Польше эти сволочи просто хотят удержаться у власти».

Крайности и эксцентрические деяния семиотиков соответствовали моим тогдашним радикальным взглядам: помню, в какой я пришел восторг, когда в сборнике студенческих работ был напечатан анализ стихов малоизвестного эмигрантского поэта Годунова-Чердынцева (речь шла о Набокове, запретное имя которого заменили именем его героя). Лотмана все это слегка раздражало...
[Автором статьи был сын Лотмана. - М.Н.]

Помню еще разговор об огромной, петитом набранной статье Пятигорского и Мамардашвили «Три беседы о метатеории сознания». «Сколько вы поняли в этой статье?» — спросил меня Лотман. Я честно ответил: «Примерно тридцать предложений». — «Ну, вы чемпион».

На многие вопросы Лотман отвечал: «А черт его знает. Учтите, это очень плодотворный для ученого ответ».