Михаил Назаренко (petro_gulak) wrote,
Михаил Назаренко
petro_gulak

Итоги года

я подводить не буду.
Просто скажу, что за окном по небу прошел молодой, совсем тонкий Месяц (совсем как над Диканькой), а рядом с ним, будто привязанная, Звезда. Что на улице снег, а во человецех благоволение. Что я прочитал "Шар и крест" и пересмотрел фильм об отце Брауне с Алеком Гиннесом в главной роли (о чем напишу уже в 2009-м).
Надеюсь, в новом году все мы будем живы и все останемся людьми - уж такими, какие есть, а может, и чуточку лучше.
Небольшой новогодний подарок - рассказ Честертона с подзаголовком "Радостный сон".

ЛАВКА ПРИЗРАКОВ
(Радостный сон)
Перевод Н.Трауберг

Почти все лучшее на свете можно купить за полпенса, кроме солнца, конечно, луны, земли, звезд, гроз и друзей. Их мы получаем даром. Но общее правило ясно. На соседней улице, например, вы можете за полпенса покататься в трамвае, а трамвай - летучий замок из сказки. На полпенса можно купить много разноцветных конфет.
Если вы хотите узнать, сколько дивных вещей стоят полпенса каждая, сделайте то, что сделал я вчера вечером. Я прижался носом к стеклу маленькой, слабо освещенной лавки на одной из самых серых и узких улочек Баттерси. Прямоугольник света был неярок, но в нем (как сообщил мне однажды мальчик) сверкали все цвета, какие только есть. Игрушки бедняков похожи на детей, которые их покупают, - они грязны, но пестры. А для меня пестрота и яркость важнее чистоплотности, ибо они связаны с духом, она - с телом. Вы уж меня простите, я демократ; я знаю, что старомоден.
Пока я смотрел во дворец карликовых чудес, на зеленые омнибусы, синих слонов, черных кукол, красные ковчеги, я впал в какое-то забытье. Витрина стала для меня ярко освещенной сценой, на которой играют многоцветную комедию. Я забыл серые дома и хмурых людей, как забываешь в театре темноту зала и смутную толпу зрителей. Мне казалось, что предметы за стеклом малы не потому, что они игрушки, а потому, что они далеко. Зеленый омнибус шел в Бейзуотер мимо просторных пустырей. Слон посинел не от краски, а от дали. Куклы были неграми среди пламенной листвы в краях, где все растения - пламя, один человек черен. Ковчег, корабль земного спасения, плыл по бурному морю, алея в лучах первого утра надежды.
Наверное, всякий знает те провалы сознания, когда лицо друга кажется нам бессмысленным сочетанием усов и пенсне. Начинаются они незаметно и медленно, кончаются быстро, словно мы врезались на бегу в прохожего. Со мной очень часто так и бывало; но и вообще в себя приходишь внезапно, и наваждение исчезает, как не было. Сейчас я очнулся и понял, что гляжу в игрушечную лавку, но не совсем пришел в себя. Мне казалось, что я попал в странный мир или сделал что-то странное, совершил чудо или грех. Словом, ощущение было такое, будто я переступил какой-то нравственный порог.
Чтобы стряхнуть это туманное и опасное чувство, я вошел в лавку и попытался купить деревянных солдатиков. За прилавком стоял очень старый, немощный человек. И лицо его, и голова обросли густыми волосами, белыми, словно вата. Он был слаб, быть может даже болен, но в глазах его не было печали; скорее казалось, что он вот-вот тихо уйдет в небытие. Солдатиков он мне дал, но денег как будто не заметил; потом посмотрел на них, поморгал и отодвинул их в сторону слабой рукой.
- Нет, нет, - негромко сказал он. - Я денег не беру. Да, не беру. Мы люди старомодные.
- По-моему, - заметил я, - это очень новая мода.
- Никогда не беру, - твердил старик, моргая и сморкаясь. - Всегда все дарю. Я уж стар, поздно мне меняться.
- Господи! - воскликнул я. - Вы прямо Рождественский Дед.
- Я и есть Рождественский Дед, - виновато сказал он и снова высморкался.
Фонари еще не горели, и я ничего не видел за окном. Витрина сверкала на фоне мрака. На улице стояла тишина - ни голосов, ни шагов, словно я забрел в бессолнечный, безмолвный мир. Здравый смысл отказал мне, и я даже не удивился.
- У вас больной вид, - почему-то сказал я.
- Я умираю, - ответил он.
Я промолчал, и он заговорил снова:
- Нынешние ко мне не ходят. Ничего не пойму. Чем-то я не угодил новомодным и ученым людям. Одни говорят, я внушаю суеверия и народ становится слабее. Другие говорят, я дарю сосиски и народ становится грубее. Просто не знаю, чего они хотят. Разве можно быть слишком добрым или слишком радостным? Не пойму. Одно мне понятно: они, эти нынешние, живут, а я вот умираю.
- Может, вы и умираете, - сказал я. - Вам виднее. Но что до них, не зовите это жизнью.
Мы оба замолчали, и мне казалось, что тишину не нарушит ничто. Но через несколько секунд я услышал быстрые шаги, которые становились все громче в полном молчании улицы. Какой-то человек влетел в лавку и остановился на пороге. Белая шляпа, словно в нетерпении, съехала на затылок, панталоны, по старой моде, были узки и пестры, галстук и жилет поражали пышностью, сюртук казался странным. Большие глаза светились и сверкали, как у вдохновенного актера, страстные и нервные черты оттеняла бахрома бородки. Пришелец окинул и старика, и лавку быстрым как молния взором.
- Господи! - воскликнул он. - Неужели это вы? Быть не может. А я зашел спросить, где ваша могила.
- Я еще не умер, мистер Диккенс, - слабо улыбнулся старик и поспешил прибавить: - Но умираю.
- Да вы и при мне умирали! - взволнованно сказал Диккенс. - И совсем не постарели с тех пор.
- Я давно еле жив, - сказал Рождественский Дед.
Диккенс выглянул на улицу и крикнул во тьму:
- Дик, он еще жив!
В дверях появился еще один призрак, повыше и пошире, краснолицый, в огромном парике и в шляпе времен королевы Анны. Голову он держал по-военному прямо, и лицо его казалось бы дерзким, если бы глаза не глядели жалобно, как у собаки. Шпага его звенела, словно ей было тесно в лавке.
- И впрямь, - сказал Ричард Стил, - это достойно удивления, ибо сей джентльмен умирал, когда мы писали о сэре Роджере де Каверли и его веселом рождестве.
Я понимал все меньше, в лавке становилось темнее. Кажется, ее до краев заполнили пришельцы.
- И при короле нашем Иакове, - говорил дородный человек, смешно и упорно склонявший голову набок, - и при ее покойном величестве само собою разумелось, что добрые эти обычаи уходят из мира, а старик был так же стар.
По-видимому, это был Бен Джонсон.
- Да я сам видел, как он умирал, - сказал другой человек, в зеленом, на нормано-французском наречии, и мне показалось, что это Робин Гуд.
- Я давно себя чувствую все так же, - тихо проговорил Рождественский Дед.
Чарлз Диккенс внезапно наклонился к нему.
- С каких пор? - спросил он. - С тех пор, как вы родились?
- Да, - отвечал старик, с трудом опускаясь в кресло. - Я умирал всегда.
Диккенс снял шляпу и взмахнул ею, словно призывая к мятежу.
- Я понял! - воскликнул он. - Вы никогда не умрете.
Tags: chesterton, private, texts
Subscribe

  • Лектор готовий

    Мені було дуже цікаво прочитати курс лекцій «ХХ століття: канон і поза каноном» у "Dom Майстер Клас", і я вдячний усім, хто дивився лекції та…

  • Кажинный раз на этом самом месте

    Ольга Седакова: "М.Л.Гаспаров обычно отвечал без малейшего промедления - и при этом такими фразами, которые как будто не должны были бы успеть…

  • Бобе майсес

    Сто лет этот мультфильм не пересматривал. "И ребе сказал ему: - А как же!.."

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 17 comments

  • Лектор готовий

    Мені було дуже цікаво прочитати курс лекцій «ХХ століття: канон і поза каноном» у "Dom Майстер Клас", і я вдячний усім, хто дивився лекції та…

  • Кажинный раз на этом самом месте

    Ольга Седакова: "М.Л.Гаспаров обычно отвечал без малейшего промедления - и при этом такими фразами, которые как будто не должны были бы успеть…

  • Бобе майсес

    Сто лет этот мультфильм не пересматривал. "И ребе сказал ему: - А как же!.."