Михаил Назаренко (petro_gulak) wrote,
Михаил Назаренко
petro_gulak

Category:

"Сэндмен", т. 1-10

Так получилось, что в прошлом году мои редакторские труды были связаны с двумя именами - Шевченко и Гейман. О первом - в свой черед, когда дело, даст Бог, благополучно завершится, а насчет второго - то, если кто не знает, в конце года вышли "Звездная пыль" с иллюстрациями Чарльза Весса и первый том комикса "The Sandman (Песочный человек)", который и принес Гейману славу. А в декабре я дочитал последний, десятый том "Сэндмена". И вот что имею сказать по этому поводу.
Дальнейшее будет неинтересно тем, кто не читает Геймана и не собирается брать в руки комиксы, поэтому - под кат.

Дисклеймер (да, я опять вспомнил утконосов): я не люблю прозу Геймана, за исключением "Звездной пыли" (с оговорками) и "Этюда в изумрудных тонах" (без оговорок). Прошу принимать это во внимание.
Прежде всего - комиксы. То, что они стали частью культуры, очевидно; но сделались ли они искусством? The medium is the message: содержат ли комиксы некое эстетическое сообщение, которое не может быть передано никаким иным образом?
Дисклеймер 2: о комиксах я знаю, в основном, то, что потребовалось для комментирования Геймана, и даже не очень представляю лежащее за пределами этих областей. Но, тем не менее.
Но, тем не менее: здесь нужно разделить часть содержательную (условно - текстовую) от художественной ("рисуночной"). Естественный путь выхода за убогие пределы "веселых картинок" с костюмированными героями - это осознание комиксом своей жанровой природы, тех условностей, которые до определенного момента составляли его природу. Этим путем пошли Фрэнк Миллер и Алан Мур; о последнем я уже как-то писал, что он деконструирует китч, оставаясь в рамках китча, - не переходя их; такова уж природа таланта, вкуса (или его отсутствия), esthetic sensibility - не знаю.
Второй путь - используя существующие рамки, заданные самой природой medium'а (но не жанра!), рассказывать совершенно другие истории. И вот тут уже вступает в дело художник: сможет ли он преобразить традиционные "квадратики с облачками" и избавиться от страшных рож со скошенными подбородками и выпученными глазами. Вилл Эйзнер, Арт Шпигельман перенесли в комикс темы и приемы американо-еврейской литературы, причем первый явно опирался на эстетику газетной карикатуры, а второй превратил детский комикс о зверюшках в хронику Холокоста.
(Очень напоминает историю мультипликации, не так ли? Только комиксы стояли и, ан масс, стоят на куда более низком уровне.)
Что потом? А потом должен был последовать новый прорыв: продолжая аналогию - Норштейн после Хитрука.
Повторяю, я не великий знаток комиксов, но из англо-американских художников могу назвать только двух, кому это удалось: Дэйв Маккин и, пожалуй, Билл Сенкевич. Они вобрали опыт авангарда и поставангарда, Поллока и Уорхола, они разорвали страницу комикса на части и перетасовали их по своему усмотрению; каждый их лист - это картина, и история не рассказывается, а показывается единственно возможным образом, так что даже буквы в "облачках" оказываются - буквально - вписаны в целое. По сравнению с тем, что Маккин сделал в нил-геймановских комиксах "Violent Cases", "Black Orchid", "Signal to Noise" и "Mr Punch", проигрывают даже отличные работы Чарльза Весса и Майкла Зулли в "Сэндмене". Вот ЭТО - искусство, которое может нравиться или нет, но оно существует: в своем праве; тревожное; застревающее в памяти.

Что же сделал Гейман? Предупреждаю сразу, что по первому тому о "Сэндмене" судить невозможно: за исключением последнего, восьмого выпуска (из 76, составивших десять томов), это - не более чем подражание Алану Муру (а конкретно - серии "Болотная Тварь", если это что-то кому-то скажет). Взять героев старых комиксов, добавить своего - центрального, - смешать и взболтать; с фантазией, конечно, однако не более того.
А потом началось самое интересное.
"Сэндмен" - для тех, кто не в курсе, - это такая длинная-длинная мифологическая семейная опера о семи силах, которые порождены Вселенной и человеческим сознанием и будут существовать до конца света. Семь Бесконечных (в переводе - Вечных): Судьба (Destiny), Смерть (Death), Сон (Dream), Сокрушение (Destruction - буду очень признателен, если кто-нибудь придумает более адекватный русский вариант), Страсть (Desire), Страдание (Despair) и Сумасшествие (Delirium) - бывшее Счастье (Delight; уменьшительное в обоих случаях "Del", что тоже по-русски не передать). Что ни скажи, будет спойлером, поэтому большинство аннотаций - даже составленных теми, кто книгу читал, - охватывают разве только первые страниц тридцать-сорок.
В 1916 году Морфей, Песочный Человек, Повелитель Снов, был пленен амбициозным магом (который, вообще-то, хотел пленить саму Смерть, но промазал) и выбрался из ловушки только через семьдесят лет. Он вернулся в свое царство и принялся его восстанавливать, попутно собирая утраченные атрибуты власти.
Так вот, роман (а "Сэндмен" именно роман) - не о том.
Каждый том - отдельная, более-менее законченная повесть, вплетающаяся в единое целое (примечательно при этом, что действительно важные события до поры до времени остаются на периферии – потому-то и пересказывать содержание отдельных томов бессмысленно). Основные события происходят с 1988 по 1994 год, но вставные истории идут в восхитительно нелинейном порядке – вот эти "боковые" рассказы и становятся, опять же до поры до времени, лучшим в "Сэндмене".
Кошка отправилась к Повелителю Снов за истиной и получила ту, которую не ждала: некогда кошки владели землей, но однажды люди – немногие, может быть, лишь тысяча – увидели во снах, что мир может быть иным, и мир стал таким от начала времен; однако, если хотя бы тысяча кошек увидит во сне иную реальность...
Гарун-аль-Рашид отдает сказочный Багдад Морфею – если тот сможет сделать город бессмертным и неуничтожимым; и Багдад действительно бессмертен – в сказках "Тысячи и одной ночи".
Сон и Страдание побились об заклад, кто из них сильнее, - и вот, отчаявшийся старик провозглашает себя Императором Соединенных Штатов (история подлинная).
Божественный Август втайне готовит падение своей империи.
Могильных дел мастера по традиции после упокоения очередного клиента рассказывают профессиональные байки.
И тайна парламента грачей.
И сон города, в котором оказывается обычный клерк – и не может выбраться.
А еще – две судьбы пунктиром проходят перед нами со второго тома "Сэндмена" и до последнего. Солдат удачи Хоб Гэдлинг, в 1389 году заявивший во всеуслышанье, что умирают только дураки, а он не собирается; Сон и Смерть, как раз навестившие Англию, переглянулись – и с тех пор Морфей встречается с Хобом раз в сто лет в одном и том же лондонском трактире/ресторане/пабе. И бездарный драмодел Уилл Шекеспир, который душу готов был продать за такой гений, как у Криса Марло; в 1589 году (в том самом трактире) Морфей предложил ему иной договор: Шакспер станет гением, а в уплату напишет для Повелителя Снов две пьесы: конечно же, "Сон" и "Бурю".
Даже по этим заметкам видно, как далеко Гейман отошел от начальной возни со старыми комиксами (хотя и не отказался от нее вовсе, но сделал более тонкой). Неудивительно: "Сэндмен" - помимо прочего, история роста Геймана-писателя.
Ясно также, чем "Песочный человек" отличается от тех же "Хранителей": Мур выходит на социальную и психологическую проблематику через самосознание жанра, а Гейман – через самосознание нарратива. "Dreams" для него – и сны, и грезы, и надежды, и, в первую очередь, повествования. Сны придают миру форму; реально то, что воображено и поведано, пусть даже только себе самому; Морфей – не только Владыка Грез, но и Князь Историй; а в его библиотеке есть все книги на свете, включая вашу ("Как это, вы не писатель? – спрашивает библиотекарь Люсьен случайно забредшего в замок сновидца. – Вот же ваша книга под заглавием "Роман, О Котором Я Так Часто Мечтаю В Автобусе, - Романтический Бестселлер, Благодаря Которому Я Смогу Больше Никогда Не Работать").
Но если бы Гейман остановился на этом, "Сэндмен" был бы не лучше и не хуже других его книг – свидетельством мастерства и фантазии, но не более того (с обычным геймановским равнодушным любопытством к крови и сексу).
И вот тут, к моему изумлению, Гейман совершил то, чего раньше не умел, а после не отваживался.
Путник, остановившийся в трактире на Конце Света (Конце Всех Светов, если быть точным), видит сквозь окно предвестие будущего – грандиозную погребальную процессию. И плачет сама Смерть, которую обычно мы видим в облике бодрой 17-летней готки.
Это – финал восьмого тома; впереди еще два.
Гейман написал трагедию. Классическую трагедию, елизаветинскую – трагедию мести и судьбы, о необходимости изменений и сознании их невозможности; укрепив ее в тучной почве мифа и в Четвертом Борхесовском Сюжете – о самоубийстве бога.
Первый и последний раз Гейман неравнодушен к своим героям. Он любит их, своих перворожденных, и проживает с ними их человеческие и нечеловеческие жизни, и вкладывает в них (особенно в Сэндмена и Шекспира) частицы себя.
Первый и последний раз. (Никогда не любил "Американских богов", а теперь – и тем более: холодный и рассчитанный самоплагиат; прежняя игра, но упрощенная и на другом поле.)
Графически "Сэндмен" не особо примечателен, особенно если сравнивать работу большинства художников с сюрреалистическими обложками Маккина. Впрочем, тут срабатывает и еще один фактор - технический. Рисунки Майкла Зулли в 13-м выпуске "Сэндмена", прошедшие прорисовку, закраску и цветоделение, кажутся не вполне комиксовыми и не вполне "настоящими"; между тем, когда в последнем томе "Сэндмена" Гейман продавил использование оригинальных рисунков Зулли, - перед читателем возникла нормальная книжная графика, при том, что манера художника осталась вполне узнаваемой.
Девятый и десятый тома романа не только по содержанию, но и по художественному решению резко отличаются от предыдущих. Экспрессионистская, почти "мультяшная" манера Марка Хемпела на удивление подходит к трагическому содержанию "Милостивых". Гиперреализм "Бдения" Майкла Зулли, чернильные рисунки Джона Мата в "китайском" эпилоге и викторианская стилизация Чарльза Весса в эпилоге "шекспировском".
"Бдение", последний том "Сэндмена", – настоящая, классическая эвкатастрофа. Мы видим, каким благом обернулась жертва Морфея, и, вместе со всеми героями – и всеми спящими по всему миру, – приходим на великие поминки. Повелитель Снов отсылает всех в мир яви... всех, "за одним исключением", как он говорит своему ворону-советчику. И последним просыпается... конечно же, читатель. Сон закончился, остались эпилоги, остался Шекспир: он тяжело заплатил за свой гений, он заканчивает "Бурю" и ломает свой посох; остался Морфей, уверенный (тогда, в начале XVII века), что, в отличие от Просперо, он никогда не сможет покинуть свой остров и у него никогда не будет своей истории. Морфей ошибся: он перестал быть островом, и Нил Гейман рассказал его историю от начала до конца.
Пора просыпаться навстречу трудам нового дня.
Очень жаль, что новые труды Нила Геймана не достигли – и, верно, уже никогда не достигнут – того, что он сделал полтора десятка лет назад, когда пробовал, и ошибался, и творил из вещества того же, что и сны.
Tags: books, gaiman
Subscribe

  • Местное

    Надписи города К.: апдейт 2011/2021. Рожи города К.: детская площадка в локдауне.

  • Було колись

    – Років з двадцять п’ять товчусь поміж земляками – знаю багато їх. І завсігди бачив одно: справа починається широко, тягнеться вузько і кінчається…

  • Надписи города К.

    Ну, и где наши одиннадцать "Оскаров"? (Операторская работа - vika_garna.)

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 47 comments

  • Местное

    Надписи города К.: апдейт 2011/2021. Рожи города К.: детская площадка в локдауне.

  • Було колись

    – Років з двадцять п’ять товчусь поміж земляками – знаю багато їх. І завсігди бачив одно: справа починається широко, тягнеться вузько і кінчається…

  • Надписи города К.

    Ну, и где наши одиннадцать "Оскаров"? (Операторская работа - vika_garna.)