Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

Just Homsa

Christmas Eve

mumi-madonna

Гремит и грохочет море, волна за волной!
Маяк не светит, беда мореходам — смерть за кормой!
Эй, дети Мои, — вперед, в Муми-дален, за Мной!

С Моррой, со смертью и тьмой — песнь ликования спой,
На берегу полуночном зажги фонарь керосиновый свой —
Эй, дети Мои, — вперед, в Муми-дален, за Мной!

Рушится мир, плывут хаттифнаты вслед за грозой, —
Новое небо и новую землю увидим весенней порой!
Эй, дети Мои, — вперед, в Муми-дален, за Мной!

(Сергей Круглов. Из цикла "Христос приходит в Муми-дален". 2010)
... and the Bookman

Одно слово

В рассказе Фолкнера "Осень в пойме" ("Осень в дельте") - главе из романа "Сойди, Моисей" - центральный эпизод вот какой:

Старик Айк Маккаслин едет на охоту - может быть, последний раз в жизни. Это хороший, мягкий человек, который еще в XIX веке, достигнув совершеннолетия, отказался от владения землей, считая его (владение) неправедным. Его отец и дядя еще до войны Севера с Югом освободили своих рабов - вернее, позволили им выкупиться на свободу. В общем, по меркам округа Йокнапатофа, - очень приличная, даже либеральная семья.

И вот уже в "наши дни", то есть в начале 1940-х, Айк встречает в охотничьем лагере женщину, беременную от его сравнительно молодого родича, сочувственно разговаривает с ней - и вдруг понимает, что она не белая.

"Может, через тысячу или две тысячи лет, – мелькнуло в мозгу. – Но не теперь в Америке! Но не теперь!"

И он восклицает: "Вы – негритянка!" (перевод О. Сороки); "Ви чорношкіра!" (переклад Р. Доценка).

А вот и нет: в этот момент он остается самим собой, то есть белым в штате Миссисипи, сыном плантаторов.

"You're a nigger!" - вот что говорит он.

Е. Голышева перевела совершенно правильно: "Ты черномазая?" И то, что Айк переходит здесь в "вы" на "ты" - тоже абсолютно точно.

Но человек-то хороший, а слово на букву "N" ("Ч") какое-то очень нехорошее.

Но в том-то и смысл.
... and the Bookman

Памятник

...он не совершил ничего великого и за одно это заслуживает благодарности потомков. Придет день, когда матери будут приводить детей к его статуе и говорить: "Посмотри хорошенько! Этот, слава Богу, ничего не сделал для человечества".

(Ромен Гари. Повинная голова. 1968)
... and the Bookman

Горожане

Евгений Шварц, как известно, был очень умен и очень точен.

В письме 1944 года к Николаю Акимову он комментирует «Дракона» – и примечательно, что самая известная постановка пьесы, захаровская, авторское видение совершенно игнорирует. Потому что Шварц, как сказано, был умен и точен. (NB. О достоинствах и недостатках фильма дискутировать не хочу; отличный финал, прекрасный Тихонов-Шарлемань, классический Гладков – и плохое почти все остальное, даже хорошие артисты. Перестроечное кино ТМ.)

Итак, письмо.

«…быт этого города в высшей степени устоявшийся, быт, подобный дворцовому, китайскому, индусскому.
В пределах этого быта, в рамках привычных – жители города уверены, изящны, аристократичны, как придворные или китайцы, как индусы. Выходя из привычных рамок, они беспомощны, как дети. Жалобно просятся обратно. Делают вид, что они, в сущности, и не вышли из них. Так, Шарлемань пробует убедить себя и других, что он вовсе и не вышел из рамок. («Любовь к ребенку это же можно! Гостеприимство это тоже вполне можно».) Эльза, образцовая, добродетельная гражданка этой страны, говорит Ланцелоту: «Все было так ясно и достойно».
Они уверены в своей нормальности, гордятся, что держатся достойно.
Увереннее, аристократичнее, изящнее всех Генрих, потому что он ни разу не выходит из привычных рамок, никогда не выйдет и не почувствует в этом необходимости.
И он всегда правдив. Искренне уговаривает Эльзу, простосердечно уговаривает отца сказать ему правду, ибо он не знает, что врет. Он органически, всем существом своим верует, что он прав, что делает, как надо, поступает добродетельно, как должно.
Так же искренне, легко, органично врет и притворяется его отец. Настолько искренне врет, что вопрос о том, притворяется он сумасшедшим или в самом деле сумасшедший, – отпадает. Во всяком случае в безумии его нет и тени психопатологии. Вот и все пока, милый Николай Павлович».

(Искренность! Вспоминаются две сценические версии «Головлевых». Судя по сохранившимся отрывкам, Смоктуновский играл русского Тартюфа –то есть именно то, что отрицал в Иудушке сам Щедрин. А Евгений Миронов сыграл – и гениально сыграл – человека, до мозга костей уверенного в собственной правоте и святости. Это страшнее.)
... and the Bookman

Толкин и Кэрролл

chessboard

То, на что я не обратил внимание, когда писал свою давнюю статью о (прото)фэнтезийных картах.

Толкин был не слишком доволен, когда «Хоббита» сравнивали с «Алисой в стране Чудес» (детская сказочка оксфордского профессора… «Доджсон не был профессором!» – с классовой гордостью заявлял Дж.Р.Р.). Если и вспоминать в связи с «Хоббитом» кэрролловскую сказку, то «Зазеркалье» – «оно ближе по всем статьям».

Почему «Зазеркалье»?

Потому что у Бильбо, как и у зазеркальной Алисы, есть конкретная цель (Одинокая гора / восьмая горизонталь). И потому что в «Зазеркалье», как и в «Хоббите», есть карта, по которой можно следить за перемещениями героев. Да, это всего лишь схема шахматной партии, но все-таки карта.

(Возможно, Толкина привлекали и рассуждения Шалтая о семантике, но это все же второстепенно.)

(Ну, и "Бармаглот", безусловно.)
... and the Bookman

Еще одни неведомые поля

Бывают такие книги, с первой же страницы которых видно, насколько они необычны – и насколько укоренены в традицию. Я только начал читать «Kingdoms of Elfin» Сильвии Таунсенд Уорнер (1977), но уже вижу, что подобных книг в промежутке между Хоуп Миррлиз и Сюзанной Кларк было две-три, не более. (И совсем не удивлен, что между 1979-м и 2018-м ее не переиздавали вовсе: слишком не мейнстрим, даром что рассказы печатались в «Нью-Йоркере», и слишком далеко от пути, которым пошел жанр.)
#видайтеукраїнською, а?

«Когда ребенка вынули из люльки, он захныкал. Когда на лицо его упали капли дождя, он заревел. “Легкие в порядке”, – сказал лакей кормилице. Они расправили крылья, они взлетели. Они пронесли ребенка над березовой рощей, над дубовой рощей, над еловой рощей. За ельником тянулась пустошь, а на ней высился холм, поросший зеленой травой. “Наконец-то Эльфхейм”, – сказала кормилица. Они сложили крылья и опустились на землю. В склоне холма отворились двери, и ребенка внесли внутрь. Он уставился на свечи и серебряные гобелены, перестал реветь и чихнул.
“Надеюсь, не простудился”, – сказал лакей.
“Нет-нет, – сказала кормилица. – Но Эльфхейм сперва на каждого дышит холодом”. Они сняли пеленки, укутали ребенка в паутину и посыпали ее пыльцой, чтобы забить человеческий запах, и отнесли дитя в будуар королевы Тифайнии. Та внимательно осмотрела ребенка: как раз то, чего она и хотела, здоровый детеныш, краснолицый и большеухий.
“Какая жалость, что они вырастают”, – сказала она. Королеве шел семьсот двадцатый год, и она, разумеется, перебрала уже немало человеческих детей».
... and the Bookman

Лошадка

horse

Лошадка - папье маше. Я гладил такую по холке.
Помню, в детстве, в гостях, как по паркету ступаю.
Теперь таких лошадок продают на барахолке.
Но я прохожу мимо, лошадку не покупаю.
Теперь такие паркеты разве что в коммуналке,
жильцам которой на линолеум не хватает.
За неименьем лошадки я в детстве скакал на палке,
поскольку мама капризам ребенка не потакает.
Я возвращаюсь в детство. Постою на пороге.
Но переступить порог - откуда берется смелость?
Еще вспоминаю о детской немецкой железной дороге.
Такой у меня тоже не было. Но тоже - очень хотелось.
Воспоминания сена стог - в нем не сыщешь иголки.
Но сердце чувствует невидимые уколы.
О воскресное очарование утренней барахолки!
возвращаешься в первый класс печальной начальной школы.

(Борис Херсонский)