Category: еда

Just Homsa

Не то что давеча

Дама з дільничої комісії, видаючи бюлетені:
- Вот раньше интересно было ходить на выборы. Буфет был. Концерты давали. А теперь какой интерес? (Пауза.) Даже нас не кормят.
The Morra

(no subject)

Як я ненавиджу цю країну!
Кожен готовий смоктати за подачку.
Будуть працювати просто за жрачку.
Живуть, як змії, не показуючи виду.
Я ніколи звідси не поїду.

(Жадан, 2013)
... and the Bookman

Клод Леви-Штраусс

"Что за напасть! И года не проходит, чтобы я не получил заказ на джинсы, чаще всего из Африки... Несколько лет назад меня пригласили прочитать серию лекций в Беркли. Как-то вечером мы с женой решили поужинать в ресторане, но столик заранее не забронировали. На входе стояла очередь, и официант спросил нашу фамилию, чтобы позвать нас, когда освободится место. Услышав наше имя, он тут же спросил: "The pants or the books?""

https://gorky.media/context/levi-stross-eto-zhe-dzhinsy/
True Neutral

Англосаксонский гонец



Я не раз пытался посмотреть шекспировские фильм Лоуренса Оливье – и каждый раз безуспешно. Такая степень не театральности даже, а театральщины, которая для современного зрителя (меня) начисто убивает какую бы то ни было возможность интеллектуального или эмоционального вовлечения. Исчезает story, остаются «англосаксонские позы». С другой стороны, условность не доходит до той границы, которую установил, например, Гринуэй в «Книгах Просперо». Каких-нибудь пятнадцать лет разделяют «Ричарда III» Оливье и «Ромео и Джульетту» Дзеффирелли – а мы уже в другом мире. Да, для этого Дзеффирелли пришлось радикально сократить текст – но вскоре Тревор Нанн (и мн. др.) показали, что даже это не обязательно.
... and the Bookman

Киплинг к Рождеству

В начале 1910-х годов Киплинги не раз приезжали на курорт Верне-ле-Бен во французских Пиренеях: сероводородные ванны помогали Редьярду от ишиаса, а его жене Керри – от ревматизма. В местном журнале «The Merry Thought» за апрель 1911 года и была напечатана эта история, действие которой происходит в марте, но по духу своему она – рождественская сказка. Кажется, на русский переводится впервые.


Collapse )
... and the Bookman

А что у вас, ребята, в колчанах?

Оказывается, самый распространенный вид "громовых стрел" (эльфийских тож) - это окаменевшие останки головоногих моллюсков белемнитов. Представили, как Зевес, Перун или хотя бы Оберон мещут кальмаров в супостатов?
Впрочем, с аммонитами всё еще интереснее: в диапазоне от змей, которых св. Хильда превратила в камни, до "караваев Разина", "которые разбойник и чародей, каким Разин представал в народных преданиях, осужден грызть вместо хлеба".
... and the Bookman

Советское чревоугодие-2

Когда-то я писал о гастрономических мечтах в фантастическом романе В. Звягинцева 1978 года ("Боржоми", "Малага", "Камю", "Фанта", "Чинзано", "Пепси", "Клико", "Московский квас"…), а вот еще один пример: статья В. Гакова о Брэдбери, 1981.

"...а короткого перерыва едва хватило на то, чтобы проглотить "гамбургер" (круглая аппетитная булка, разрезанная по экватору, а внутри - котлета, листок салата, долька помидора или маринованного огурчика, кетчуп и тому подобная вкуснота)..."

М-м, junk food! I'm loving it.
... and the Bookman

Волки, волки!

seminarist нашел замечательное: рассказ некоего Жоржа Д'Эспардеса "Ух! волки!" в переводе Леси Украинки. Из русской жизни.

Мужичок Стацевско с трудом поднимается. Утро. Голуби, воркуя, порхают по светлой крыше из маисовой соломы. Лошади, стоя у яслей, фыркают от нетерпения. Мужик одевается, натягивает лезгинские панталоны, оборачивает ноги накрест онучами – четырьмя красными шерстяными полосами – и наконец надевает шубу, славную шубу, очень длинную и очень теплую, которая стоила два рубля и годовой сбор меда. Баба Кивкин, его жена перед богом, спит, растянувшись на печке. Он бьет ее пальцем по носу, щекочет по лицу от правой щеки к левой. Он ее будит и говорит:
– Я еду к тестю, в город, купить то, что ты мне приказала: кобыльего молока два меха, флейту еще тоном повыше, чем у брата Серкова, и жирную овцу, которую ты зажаришь к заговенам.
И мужичок, как добрый муж, играет со своей женой. Он тихонько похлопывает по лбу, потом по ноздрям и по шее.
Он говорит ей:
– Я возьму с собой Попова, нашего сынка. Воздух свеж. Это расшевелит Попова! Это его расшевелит!
И мужик принялся шумно хохотать.
Мужик – честный человек. Он занимается сапожным ремеслом. Он ходит в церковь, никогда не ругается. Крестится, когда встречает похоронную процессию, молится каждый вечер и знает, что если его рука взнуздывает лошадь, то ему помогает бог.
Он будит своего сына. Попов протирает глаза кулаками, даже плачет, не зная, чего от него хотят, но мужик возвышает голос и говорит:
– Я еду в город купить кобыльего молока, флейту и овцу. Кто хочет со мной?
– Я! – кричит Попов.
Отец берет сына; сажает его к себе на плечо и идет в конюшню. Потом он закладывает свою телегу с тонкими осями, с высокими колесами, пристегивает лошадей к кожаному дышлу…
Заря; свежий лиловый рассвет разливается над деревней.
И Стацевско и Попов уже в телеге, они хорошо уселись, хорошо закутались. Мужик погоняет лошадей ударом кулака и кричит бабе:
– Я привезу тебе сегодня вечером молока, флейту и овцу!

(итд. Дочитать до конца - там и волки, и "посмотри в глаза чудовищ", и пресловутое бросание ребенка хищникам. Феерия, лісова пісня.)
... and the Bookman

Какая-нибудь такая трава

Есть у Шкловского замечательно злая и замечательно умная рецензия на "Митину любовь" - там он выстраивает литературную генеалогию Бунина и, конечно же, вспоминает пародию Достоевского на Тургенева:
"...Тут непременно растет дрок (непременно дрок или какая-нибудь такая трава, о которой необходимо справляться в ботанике). При этом на небе непременно какой-нибудь фиолетовый оттенок, которого, конечно, никто не успел приметить из смертных, то-есть и все видим и не успели приметить, а "вот, дескать, я поглядел и описываю вам, дуракам, как самую обыкновенную вещь". Дерево, под которым уселась интересная пара, непременно какого-нибудь оранжевого цвета".

Почему я, собственно, вспомнил об этом: читал дневники Бунина (по рабочей надобности; надеюсь, вы не думаете, что я читаю Бунина для удовольствия) и наткнулся на описание вечера в Индийском океане:
"Возвращаясь с кормы к обеду, ахнул: луна - зеленая! Посмотрел из столовой в окно, выходящее на бак: да, зеленая! Нежно-зеленая на гелиотроповом небе, среди пепельных облаков, над зеленым блеском океана!"
Heliotropium turgenevi, как говорил Кинбот. Дневник, конечно, частный, но зачем же так подставляться? А вот не умел он иначе.

"Шмели у Ивана Бунина "бархатно-черно-красные", это оттого, что они заново выкрашены" (Шкловский).