Category: криминал

... and the Bookman

Из жизни упырей

Из классической статьи Ивана Франко "Сожжение упырей в с. Нагуевичах в 1831 г." (очень "салемский" сюжет, замечу в скобках):

Всего легче узнать упыря после смерти. (...) Мне раcсказывали, что старый дьяк нагуевский Варенычка, читая однажды псалтырь при таком покойнике ночью, когда никого не было в избе кроме него и трупа, увидел, как покойник начал медленно шевелить рукой, комкать и стягивать полотно, которым был накрыт, и, наконец, поднимать голову. Но Варенычка не оробел и, грозно прикрикнув на него: "а не будеш ты тыхо лежат, поганыне!" ударил его псалтырью по голове, после чего покойник улегся и более не вставал.

Мне рассказывали, что в Нагуевичах когда-то разрыли могилу такого упыря и, открывши гроб, нашли мертвеца, который лежал на боку, подперши голову рукой, и курил трубку.
... and the Bookman

Не быть такими

21 февраля 1916 г. Артур Конан Дойл писал в "Saturday Review":
"Полностью поддерживаю проводимую Вами мысль о том, что ради предотвращения вражеских воздушных налётов следует пригрозить Германии ответными ударами по её городам, а в случае необходимости и нанести их. Наши оппоненты, выдвигая принцип "игры по правилам", сами ему не очень-то следуют, искажая суть вопроса потому только, что не согласны с самой его постановкой. Досточтимые епископы, лорд Бакмастер, полковник Джексон и другие противники ответных ударов в один голос твердят, будто их целью станет убийство детей и женщин. Это абсолютная чушь. Цель их - в том, чтобы не допустить этих убийств. На сегодняшний день Англия вынесла более тридцати воздушных налётов, в результате которых погибли сотни наших сограждан. Никакого способа остановить убийц до сих пор так и не найдено. Убеждён: если бы уже после первой бомбёжки мы громогласно и гневно осудили этот бесчеловечный метод ведения боевых действий, намекнув, что при всём отвращении к таковым вынуждены будем для самообороны к ним всё же прибегнуть, повторения бы не последовало, и жизни наших женщин и детей оказались бы спасены. Сделать это не поздно даже сейчас..."

Из письма Конан Дойла в "Таймс" (опубликовано 31 декабря 1917 г.):
"Я с величайшим уважением отношусь к епископу Винчестер­скому, но утверждение о том, что ненавидеть следует грех, но не самого грешника, уводит его в такую область метафизики, которая - по крайней мере, для меня - к реальной жизни не имеет ни малейшего отношения. Когда я слышу о том, что немец пинает раненого британского солдата, объектом моей ненависти становится немец, а не пинок. Ненависть к этому человеку, желание покарать его и сообщников - вот что поддерживает меня в борьбе...
Епископ использует затасканный аргумент: мол, раз мы осуждаем поведение немцев, значит, не должны брать с них пример. То же говорилось и по поводу использования отравляющих газов; сегодня ясно, что оппоненты, воспреобладай их взгляды тогда, крайне ослабили бы нашу военную мощь. И в отношении ударов возмездия с воздуха произносились те же слова. Крайне безответственно осудив таковые, епископы мешали действиям наших военных до тех пор, пока само развитие событий не показало, что нападение - лучшая форма защиты. Но сегодня мы снова слышим тот же аргумент! Ответ на него ясен: да, первым использовать подобные средства нельзя, но раз уж враг их принял на вооружение и извлёк из них военную пользу, необходимо либо последовать его примеру, либо смириться с поражением в борьбе за прогресс и свободу".

Ужасно, что потребовалась не одна, а две мировые войны, чтобы мысль о том, что никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя уподобляться бесчестному врагу закрепилась в британской культуре - более того, стала едва ли не основной идеологемой/мифологемой Второй мировой. Хоббиты не должны становиться орками. Так просто и так сложно.
... and the Bookman

Арест Никифора (Никанора) Ивановича

Из черновиков "Мастера и Маргариты" 1933 г.:

Лишь только неизвестные вывели из подворотни Никифора Ивановича Босого и в неизвестном направлении повели, странное чувство овладело душой председателя.
И даже трудно это чувство определить. Босому начало казаться, что его, Босого, более на свете нет. Был председатель Босой, но его уничтожили. Началось с ощущения униженности, потери собственной воли. Но это очень быстро прошло. И шагая между двух, которые, как бы прилипши к плечам его, шли за ним, Босой думал о том, что он... он - другой человек. О том, что произошло что-то, вследствие чего никогда не вернется его прежняя жизнь.
Не только внешне, но и внутренне. Он не будет любоваться рассветом, как прежний Босой. Он не будет есть, пить и засыпать, как прежний Босой. У него не будет прежних радостей, но не будет и прежних печалей. Но что же будет? Этого Босой не знал и в смертельной тоске изредка проводил рукой по груди. Грустный червь вился где-то внутри у его сердца, и, может быть, этим движением Босой хотел изгнать его.
Неизвестные посадили председателя в трамвай и увезли его вдаль - на окраину Москвы. Там вышли из трамвая и некоторое время шли пешком и пришли в безотрадные места к высочайшей каменной стене.
Вовсе не потому, что москвич Босой знал эти места, был наслышан о них, нет, просто иным каким-то способом, кожей, что ли, Босой понял, что его ведут для того, чтобы совершить с ним самое ужасное, что могут совершить с человеком, - лишить свободы.
Босой Никифор Иванович был тупым человеком, это пора признать. Он не был ни любопытен, ни любознателен. Он не слышал музыки, не знал стихов. Любил ли он политику? Нет, он терпеть не мог ее. Как относился он к людям? Он их презирал и боялся. Любил смешное? Нет. Женщин? Нет. Он презирал их вдвойне. Что-нибудь ненавидел? Нет. Был жесток? Вероятно. Когда при нем избивали, скажем, людей, а это, как и каждому, Босому приходилось нередко видеть в своей однообразной жизни, он улыбался, полагая, что это нужно.
Лишь только паскудная в десять человеческих ростов стена при двинулась к глазам Босого, он постарался вспомнить, что он любил. И ничего не вспомнил, кроме клеенчатой скатерти на столе, а на этой клеенке тарелку, а на тарелке голландскую селедку и плавающий в мутной жиже лук. Но тут же в медленных мозгах Босого явилась мысль о том, что, что бы ни случилось с ним за этой стеной, сколько бы он ни провел за нею времени, был ли бы он та[м]

Далее 32 листа рукописи срезаны под корень.
... and the Bookman

Он сам нарвался

Оригинал взят у dvornyagka в Он сам нарвался
Кабинет не безлик, но во всем соблюден стандарт. Кресло, стол, светильник, кушетка обита кожей. На столе стопка дел -- набор медицинских карт. Пациенты разные, анамнез у всех похожий.
Например -- мисс М. (из деревни Сент-Мери-Мид). Масса жизненных сил, никогда не сидит без дела. Но последние лет пятьдесят (как она говорит), где б она ни была -- а рядом находят тело. Даже самые стойкие между мужей и дев -- что вообще ничем себя не запятнали сроду -- поголовно и повсеместно с цепи слетев, приурочивают убийства к ее приходу. Так теперь никто и нос не кажет к ней на крыльцо, и она как гость уже не пользуется спросом...
И диагноз: мания преследования налицо, мания величия -- под вопросом.
Или вот -- Э. П. Иностранец. Акцент, усы. А симптомы те же: стоит приехать в гости, как проходят буквально считанные часы, и вокруг не меньше трупов, чем на погосте. Вечеринка ль на  вилле иль ужин на маяке, будь в программе танцы, карты иль горные лыжи, но конец одинаков: гости сидят в тоске, а полиция опрашивает тех, кто выжил.
Так и дальше -- у каждого мания или две. (Чаще две, а чтобы одна -- так реже). Вот Ш. Х. (им индуцирован доктор В.), вот священник...  католик, да, а проблемы те же. Каждый тяжко страдает от многих душевных ран, каждый чувствует, что разносит с собой заразу. И психолог, вдохновением обуян, вдруг решает: надо собрать их всех вместе, сразу.
Разработан план в ближайшие два часа: Анонимные жертвы синдрома "ни дня без трупа". Коллективная терапия творит чудеса, а у них как раз набралась неплохая группа.
Вот собрались. Вместе за круглым столом сидят. На психолога смотрят -- цепко,но без подвоха. И настолько исполнен предчувствия каждый взгляд, что психолог смекает: кажется, дело плохо.



(via arpad)
... and the Bookman

Шевченко в противоправительственном фольклоре

Случайно наткнулся на малоизвестный (и, кажется, последние 76 лет не републиковавшийся) текст. Эта заметка, подготовленная в 1861 году Э. П. Перцовым для "Колокола", - очередной пример того, какой дичью обрастала судьба Шевченко в интеллигентском сознании. Упоминаемый Огарев - видимо, Николай Александрович (1811–1867), адьютант великого князя Михаила Павловича.

Государь Николай I объявил Огареву , что посылает его в Гродненскую губернию арестовать поляка Шевченко и привести его в Петербург, прямо в Алексеевский редут Петропавловской крепости.
Государь говорил ясно, определительно и отчетливо указывал на меры при всяком возможном случае и с удивительною проницательностью исчислял все вероятности; никакой опытный полицейский сыщик не мог бы дать лучшего наставления полицейскому новичку. В заключение государь подошел почти вплоть к Огареву, уставил на него свои словно вылуженные глаза с лицом свирепым и, тыкая пальцем в воздух прямо перед его носом, сказал: "Но ты у меня смотри. Если не исполнишь, если обманешь меня..."
Далее Огарев уже не мог ничего расслышать от обуявшего его страха, – Огарев, мужчина рослый, 9½ вершков , атлетической силы и одаренный веревками вместо нерв; по крайней мере, во всю свою остальную жизнь не мог он припомнить последних слов Николая Павловича. Помнил он только, что государь настоятельно велел ему употребить все возможные меры, чтобы арестант во все время поездки ни с кем не говорил ни слова. "Если он хоть слово скажет, застрели его или ты будешь виноват", – это высочайшее повеление глубоко врезалось в память Огарева и звучало в ушах его во всю дорогу.
Collapse )
... and the Bookman

С гномского на человечий



Из черновиков "Хоббита": руны на карте Трора ("Стань возле серого камня...") в переводе на стародревнеисландский. Естественно, раз уж на тот же язык переведены имена гномов.
Маньяк, маньяк...
... and the Bookman

Политический преступник, кровожадные евреи и губернатор-либерал

[Н. Костомаров.] Украйна // Колокол. - Лондон, 1860. - Л. 61 (15 января). - С. 502.

...Одного из политических преступников, бывшего киевского профессора Костомарова, сослали в Саратов. Там случилось необыкновенное убийство: нашли двух мальчиков замученых и брошеных на лед Волги. Подозрение падало на Евреев. Приехавший из Петербурга следователь потребовал, через губернатора, к себе Костомарова и поручил ему написать записку о том: представляет ли история данные для того, чтоб допускать возможность существования между евреями какой нибудь кровожадной секты? Костомаров занявшись несколько месяцев этим предметом, представил следователю записку, где по своему убеждению высказал, что существование такой секты возможно. Между тем губернатору Кожевникову, хотелось, чтоб было напротив. Он призвал Костомарова и не смотря на то, что сам поручил ему исполнить требование следователя, грозил засадить его в острог, пользуясь своим правом над сосланным политическим преступником и придираясь к тому, что Костомаров в своей записке находил кровавую сторону в самых библейских сказаниях и пользовался при составлении этой записки запрещенными книгами. А этот губернатор, как говорят, был либерал! (...) следователя, благодаря записке Костомарова (представленной в министерство и выданной следователем за свою), назначили в Саратов вице-губернатором (...)
Этих черт достаточно, чтоб показать, что значила при Николае отдача политического преступника под надзор полиции.
... and the Bookman

Я не тот, что под игом был у Цинары моей кроткой

http://magazines.russ.ru/inostran/2007/4/de6.html#_ftnref17

Эрнест Даусон
NON SUM QUALIS ERAM BONAE, SUB REGNO CYNARAE
Пер. Г.Кружкова

Вчерашней ночью тень вошла в порочный круг
Недорогой любви, и дрогнувший бокал
Едва не выскользнул из ослабевших рук;
Я так измучен был моей любовью старой;
Да, я был одинок, я тосковал:
Но я не изменял твоей душе, Кинара.

Пылая, я лежал в объятиях чужих,
Грудь прижимал к груди - и поцелуи пил
Продажных красных губ, ища отрады в них;
Я так измучен был моей любовью старой;
Проснулся я - день серый наступил:
Но я не изменял твоей душе, Кинара.

Я многое забыл. Как будто вихрь унес
Веселье, буйство, смех, лиловый блеск чулок,
И танцы до утра, и мусор смятых роз;
Я так измучен был моей любовью старой;
Из памяти я гнал немой упрек:
Но я не изменял твоей душе, Кинара.

Я громче всех кричал, я требовал вина,
Когда же свет погас и я упал, как труп,
Явилась тень твоя, печальна и грозна;
Я так измучен был моей любовью старой;
Всю ночь я жаждал этих бледных губ:
Но я не изменял твоей душе, Кинара.

1896


За ссылку спасибо avvas.
"Как будто вихрь унес" - это те самые "унесенные ветром", "gone with the wind": вот контекст Маргарет Митчелл. Это же стихотворение несколько раз пытается процитировать Аксель Моффет во втором "Эгипте".

I have forgot much, Cynara! gone with the wind,
Flung roses, roses, riotously, with the throng,
Dancing, to put thy pale, lost lilies out of mind;
But I was desolate and sick of an old passion,
Yea, all the time, because the dance was long:
I have been faithful to thee, Cynara! in my fashion.


Нет, не люблю я переводы Кружкова, уж как вы хотите...
Just Homsa

Смысл подсвечника

Благодаря счастливому случаю и любезности ВП/А я прочитал комедию Джордано Бруно "Подсвечник" (в русском переводе - "Неаполитанская улица"). Впечатлен. Не потому, что пьеса такая уж яркая, - замечательна скорее полная утрата первоначального контекста, а значит – и радикальное изменение смысла. Советские комментаторы, конечно же, объявляли "Подсвечник" сатирой на шарлатанов и «неаполитанских подонков»; не сказать, чтобы этого в пьесе не было, но замысел ее понятен только в контексте, о котором говорит в своей книге Фрэнсис Йейтс.
Герои пьесы пытаются добиться того же, что и Бруно, однако пользуются негодными средствами. Конечно, астрологи смешны, - потому что не звезды властны над человеком, а человек над звездами. Разумеется, профан, вздумавший заниматься алхимией, заслуживает того, чтобы его ограбили жулики: разве он понимает, что такое истинная алхимия духа! Конечно, любовная магия не срабатывает, - потому что ее практикуют неверно. Какие глупости: сделать восковую фигурку любимой и, нагревая таковую, вызывать любовный жар; эгипетские талисманы, стяжающие небесные энергии, работают совсем иначе. Мошенники ссылаются на Гермеса Трисмегиста – слышали звон, да не знают, где он.
И нигде в пьесе это не сказано прямо. Но только с учетом подтекста становится понятен девиз на титульном листе (выпавший из перевода!): "В серьезности весел, в веселии серьезен". Джордано Бруно – этакий господин Алье из "Маятника Фуко": человек, который весьма иронично относится к одержимцам, не желая понимать, что и сам – один из них.