Category: криминал

Category was added automatically. Read all entries about "криминал".

True Neutral

Your worst nightmare

А Стивен-то Моффат, пока Чибнелл убивает «Доктора Кто», пьесу написал. Поставил ее, естественно, Гэтисс, а играет там, разумеется, британская коммуналка (Аманда Аббингтон, Фрэнсис Барбер, Риз Ширсмит).

Моффат не забывает, что он умеет делать ужасными самые простые вещи, вроде теней, или каменных ангелов, или…

Или, как пишет «Гардиан»: «Моффат придумывал истории о помешанных Далеках, безжалостных преступниках и упырях, но его новый проект еще более жуткий: пьеса о людях, с которыми вы встретились на отдыхе, а они теперь хотят продолжить знакомство».

«Steven Moffat. Producing nightmares since 2005» (c)
... and the Bookman

195 лет Афанасию Фету

Из любимого:

НЕПТУНУ

Птицей,
Быстро парящей птицей Зевеса
Быть мне судьбой дано всеобъемлющей.
Ныне, крылья раскинув над бездной
Тверди, - ныне над высью я
Горной, там, где у ног моих
Воды,
Вечно несущие белую пену,
Стонут и старый трезубец Нептуна
В темных руках повелителя строгого блещет.
Нет пределов
Кверху и нет пределов
Книзу.

Здравствуй!
На половинном пути
К вечности, здравствуй, Нептун! Над собою
Слышишь ли шумные крылья и ветер,
Спертый надгрудными сизыми перьями? Здравствуй!
Нет мгновенья покою;
Вслед за тобою летящая
Феба стрела, я вижу, стоит,
С визгом перья поджавши, в эфире.
Ты промчался, пронесся, мелькнул и сокрылся,
А я!

Здравствуй, Нептун!
Слышишь ли, брат, над собою
Шумный полет? - Я принес
С жаркой, далекой земли,
Кровью упитанной,
Трупами тучной,
Лавром шумящей,
Мой привет тебе: здравствуй, Нептун!

Вечно, вечно,
Как бы ни мчался ты, брат мой,
Крылья мои зашумят, и орлиный
Голос к тебе зазвучит по эфиру:
Здравствуй, Нептун!

(1847; Нептун здесь - не бог, а планета)
... and the Bookman

Из жизни упырей

Из классической статьи Ивана Франко "Сожжение упырей в с. Нагуевичах в 1831 г." (очень "салемский" сюжет, замечу в скобках):

Всего легче узнать упыря после смерти. (...) Мне раcсказывали, что старый дьяк нагуевский Варенычка, читая однажды псалтырь при таком покойнике ночью, когда никого не было в избе кроме него и трупа, увидел, как покойник начал медленно шевелить рукой, комкать и стягивать полотно, которым был накрыт, и, наконец, поднимать голову. Но Варенычка не оробел и, грозно прикрикнув на него: "а не будеш ты тыхо лежат, поганыне!" ударил его псалтырью по голове, после чего покойник улегся и более не вставал.

Мне рассказывали, что в Нагуевичах когда-то разрыли могилу такого упыря и, открывши гроб, нашли мертвеца, который лежал на боку, подперши голову рукой, и курил трубку.
... and the Bookman

Не быть такими

21 февраля 1916 г. Артур Конан Дойл писал в "Saturday Review":
"Полностью поддерживаю проводимую Вами мысль о том, что ради предотвращения вражеских воздушных налётов следует пригрозить Германии ответными ударами по её городам, а в случае необходимости и нанести их. Наши оппоненты, выдвигая принцип "игры по правилам", сами ему не очень-то следуют, искажая суть вопроса потому только, что не согласны с самой его постановкой. Досточтимые епископы, лорд Бакмастер, полковник Джексон и другие противники ответных ударов в один голос твердят, будто их целью станет убийство детей и женщин. Это абсолютная чушь. Цель их - в том, чтобы не допустить этих убийств. На сегодняшний день Англия вынесла более тридцати воздушных налётов, в результате которых погибли сотни наших сограждан. Никакого способа остановить убийц до сих пор так и не найдено. Убеждён: если бы уже после первой бомбёжки мы громогласно и гневно осудили этот бесчеловечный метод ведения боевых действий, намекнув, что при всём отвращении к таковым вынуждены будем для самообороны к ним всё же прибегнуть, повторения бы не последовало, и жизни наших женщин и детей оказались бы спасены. Сделать это не поздно даже сейчас..."

Из письма Конан Дойла в "Таймс" (опубликовано 31 декабря 1917 г.):
"Я с величайшим уважением отношусь к епископу Винчестер­скому, но утверждение о том, что ненавидеть следует грех, но не самого грешника, уводит его в такую область метафизики, которая - по крайней мере, для меня - к реальной жизни не имеет ни малейшего отношения. Когда я слышу о том, что немец пинает раненого британского солдата, объектом моей ненависти становится немец, а не пинок. Ненависть к этому человеку, желание покарать его и сообщников - вот что поддерживает меня в борьбе...
Епископ использует затасканный аргумент: мол, раз мы осуждаем поведение немцев, значит, не должны брать с них пример. То же говорилось и по поводу использования отравляющих газов; сегодня ясно, что оппоненты, воспреобладай их взгляды тогда, крайне ослабили бы нашу военную мощь. И в отношении ударов возмездия с воздуха произносились те же слова. Крайне безответственно осудив таковые, епископы мешали действиям наших военных до тех пор, пока само развитие событий не показало, что нападение - лучшая форма защиты. Но сегодня мы снова слышим тот же аргумент! Ответ на него ясен: да, первым использовать подобные средства нельзя, но раз уж враг их принял на вооружение и извлёк из них военную пользу, необходимо либо последовать его примеру, либо смириться с поражением в борьбе за прогресс и свободу".

Ужасно, что потребовалась не одна, а две мировые войны, чтобы мысль о том, что никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя уподобляться бесчестному врагу закрепилась в британской культуре - более того, стала едва ли не основной идеологемой/мифологемой Второй мировой. Хоббиты не должны становиться орками. Так просто и так сложно.
... and the Bookman

Он сам нарвался

Оригинал взят у dvornyagka в Он сам нарвался
Кабинет не безлик, но во всем соблюден стандарт. Кресло, стол, светильник, кушетка обита кожей. На столе стопка дел -- набор медицинских карт. Пациенты разные, анамнез у всех похожий.
Например -- мисс М. (из деревни Сент-Мери-Мид). Масса жизненных сил, никогда не сидит без дела. Но последние лет пятьдесят (как она говорит), где б она ни была -- а рядом находят тело. Даже самые стойкие между мужей и дев -- что вообще ничем себя не запятнали сроду -- поголовно и повсеместно с цепи слетев, приурочивают убийства к ее приходу. Так теперь никто и нос не кажет к ней на крыльцо, и она как гость уже не пользуется спросом...
И диагноз: мания преследования налицо, мания величия -- под вопросом.
Или вот -- Э. П. Иностранец. Акцент, усы. А симптомы те же: стоит приехать в гости, как проходят буквально считанные часы, и вокруг не меньше трупов, чем на погосте. Вечеринка ль на  вилле иль ужин на маяке, будь в программе танцы, карты иль горные лыжи, но конец одинаков: гости сидят в тоске, а полиция опрашивает тех, кто выжил.
Так и дальше -- у каждого мания или две. (Чаще две, а чтобы одна -- так реже). Вот Ш. Х. (им индуцирован доктор В.), вот священник...  католик, да, а проблемы те же. Каждый тяжко страдает от многих душевных ран, каждый чувствует, что разносит с собой заразу. И психолог, вдохновением обуян, вдруг решает: надо собрать их всех вместе, сразу.
Разработан план в ближайшие два часа: Анонимные жертвы синдрома "ни дня без трупа". Коллективная терапия творит чудеса, а у них как раз набралась неплохая группа.
Вот собрались. Вместе за круглым столом сидят. На психолога смотрят -- цепко,но без подвоха. И настолько исполнен предчувствия каждый взгляд, что психолог смекает: кажется, дело плохо.



(via arpad)
... and the Bookman

Шевченко в противоправительственном фольклоре

Случайно наткнулся на малоизвестный (и, кажется, последние 76 лет не републиковавшийся) текст. Эта заметка, подготовленная в 1861 году Э. П. Перцовым для "Колокола", - очередной пример того, какой дичью обрастала судьба Шевченко в интеллигентском сознании. Упоминаемый Огарев - видимо, Николай Александрович (1811–1867), адьютант великого князя Михаила Павловича.

Государь Николай I объявил Огареву , что посылает его в Гродненскую губернию арестовать поляка Шевченко и привести его в Петербург, прямо в Алексеевский редут Петропавловской крепости.
Государь говорил ясно, определительно и отчетливо указывал на меры при всяком возможном случае и с удивительною проницательностью исчислял все вероятности; никакой опытный полицейский сыщик не мог бы дать лучшего наставления полицейскому новичку. В заключение государь подошел почти вплоть к Огареву, уставил на него свои словно вылуженные глаза с лицом свирепым и, тыкая пальцем в воздух прямо перед его носом, сказал: "Но ты у меня смотри. Если не исполнишь, если обманешь меня..."
Далее Огарев уже не мог ничего расслышать от обуявшего его страха, – Огарев, мужчина рослый, 9½ вершков , атлетической силы и одаренный веревками вместо нерв; по крайней мере, во всю свою остальную жизнь не мог он припомнить последних слов Николая Павловича. Помнил он только, что государь настоятельно велел ему употребить все возможные меры, чтобы арестант во все время поездки ни с кем не говорил ни слова. "Если он хоть слово скажет, застрели его или ты будешь виноват", – это высочайшее повеление глубоко врезалось в память Огарева и звучало в ушах его во всю дорогу.
Collapse )
... and the Bookman

Два детектива

Когда говорят, что автор не понимает собственную книгу, это, как правило, звучит глупо. Но если и был на Земле писатель, который отказывался понимать собственные книги, то, конечно, Лем. Что касается "Соляриса", он это, по крайней мере, признавал. Но вот другой пример (из книги интервью "Так говорит... Лем"):

- Очень интересным в жанровом отношении было "Расследование", использующее жанровые рамки криминального романа и ломающее их в финале. То, что через много лет вы вернулись к этой проблеме в "Насморке", означает, что первое решение вы признали неудачным, но идея была столь интересной, что ее стоило литературно проиграть еще раз.
- Первая версия меня не удовлетворяет, хотя она вполне пристойно написана и держит читателя в напряжении. Окончание же - это просто нарушение жанрового образца и попытка взобраться на высокого коня, так как там вставлена релятивистская философийка, показывающая, что могло быть так, а могло быть совсем иначе. "Насморк" лучше, потому что достовернее. Я сам готов ему поверить.

Странно, что Лем, мастер сложных метафор, не узнавал таковые даже в собственных текстах (что уж говорить о чужих: см. "Фантастику и футурологию"). Разумеется, "Расследование" намного лучше "Насморка" - хотя бы потому, что лучше написано, - а вот финал... Стругацким в "Отеле..." не удалось создать "еще одну отходную детективному жанру", как они намеревались: вышел переход в иной жанр и в иную проблематику, а сам по себе детектив остался невредимым. "Насморк" стройнее: предположение "убийца - дворецкий" подменяется (заменяется) ответом "убийца - стечение обстоятельств". Ну и что? - скажу я. Главное, что убийца все-таки есть. "Расследование" куда радикальнее (радикальнее даже, чем даже "Имя розы", написанное через двадцать лет): убийцы нет вообще, потому что наш мир - не космос, а хаос. "Философийка" к тому же не вводится на последних страницах, а пронизает весь роман на всех уровнях: всё, что окружает героя, так и остается необъясненным. Виртуозная работа: Лем (как и Борхес) умел вызывать чувство глубокого беспокойства вполне "умственными", "головными", "теоретическими" текстами. Когда нас пугают ползущим хаосом Ньярлатотепом - это не страшно. Страшно - это когда "хаос шевелится" под вполне рационалистичного вида, гм, дискурсом. Оборачиваешься - и видишь, что мир стал Тлёном уже много страниц назад.
(Для сравнения: дочитываю "Покой" Джина Вулфа - и вот это, кажется, пример того, как не надо такие вещи делать. Но - в другой раз.)
... and the Bookman

С гномского на человечий



Из черновиков "Хоббита": руны на карте Трора ("Стань возле серого камня...") в переводе на стародревнеисландский. Естественно, раз уж на тот же язык переведены имена гномов.
Маньяк, маньяк...
... and the Bookman

Политический преступник, кровожадные евреи и губернатор-либерал

[Н. Костомаров.] Украйна // Колокол. - Лондон, 1860. - Л. 61 (15 января). - С. 502.

...Одного из политических преступников, бывшего киевского профессора Костомарова, сослали в Саратов. Там случилось необыкновенное убийство: нашли двух мальчиков замученых и брошеных на лед Волги. Подозрение падало на Евреев. Приехавший из Петербурга следователь потребовал, через губернатора, к себе Костомарова и поручил ему написать записку о том: представляет ли история данные для того, чтоб допускать возможность существования между евреями какой нибудь кровожадной секты? Костомаров занявшись несколько месяцев этим предметом, представил следователю записку, где по своему убеждению высказал, что существование такой секты возможно. Между тем губернатору Кожевникову, хотелось, чтоб было напротив. Он призвал Костомарова и не смотря на то, что сам поручил ему исполнить требование следователя, грозил засадить его в острог, пользуясь своим правом над сосланным политическим преступником и придираясь к тому, что Костомаров в своей записке находил кровавую сторону в самых библейских сказаниях и пользовался при составлении этой записки запрещенными книгами. А этот губернатор, как говорят, был либерал! (...) следователя, благодаря записке Костомарова (представленной в министерство и выданной следователем за свою), назначили в Саратов вице-губернатором (...)
Этих черт достаточно, чтоб показать, что значила при Николае отдача политического преступника под надзор полиции.