Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

... and the Bookman

Нобелиат

Как Солженицыну присудили Нобелевку.
(В тот год не дали премию ни Набокову, ни Борхесу.)

Трудно не согласиться с особым мнением Артура Лундквиста, лауреата международной Ленинской премии "За укрепление мира между народами" 1957 года!

«Хотя он считал "неоспоримым то, что форма романов Солженицына продолжает традицию реализма XIX века", но он заметил, что "на фоне давно уже развивающейся как западноевропейской, так и американской и латиноамериканской романной формы она предстает достаточно примитивной и неинтересной". "Когда же вызванная политическими, гуманитарными и другими соображениями шумиха вокруг произведений уляжется, наверняка начнется переоценка его литературных заслуг", - написал он в своем заключении».
... and the Bookman

Отягощенные социологией

Не так давно я тут писал о (не)метафизичности Стругацких, а тут как раз на Фантлабе процитировали письмо Рафаила Нудельмана Лему, 1974 года. С оценкой "Пикника" я, конечно, не согласен, но слова о "прикладной мысли" имеют смысл. И слишком много мы видели примеров того, как фантастика, подойдя к метафизике, откатывается к вещественнности и посюсторонности (да, Нил Стивенсон!).
Итак, Нудельман:

"Несколько слов о Стругацких – в связи со сказанным Вами. Я не вполне понял замысел Вашей серии; если речь идёт о самых последних новинках, то выбор «Малыша» и «Пикника» однозначен; если же Вы хотите представить Стругацких, как таковых, то «Трудно быть богом» или «Улитка на склоне» более характерны, по-моему. Последние вещи Стругацких много ниже написанных несколько лет назад, – но ведь и то подумать: в каких условиях им приходится писать! Потом, – они всегда были писателями слишком «актуальными», они опережали время ровно на «дистанцию формулировки». Я бы назвал их писателями прикладной мысли; любая интеллектуальная проблема автоматически поворачивается перед ними своей социологически-прикладной стороной. Вот почему, как только они натолкнулись на проблемы, интеллектуальные по своей органической природе («Малыш» и «Пикник» в этом смысле сродни – речь идёт о столкновении культур и мышлений), они затоптались на месте – и как раз на том месте, где начиналась внесоциологическая глубина. И потоптавшись, откатились назад, к испытанным социологическим схемам. От этого последние вещи (при всей новизне тематики – для Стругацких; хотя ощущается зависимость постановки темы от Вас, да и от западной фантастики) производят впечатление вторичных, внутренне незавершённых. Проблема имеет свою логику саморазвёртывания; они эту логику искусственно нарушают, прокрустируют, сводят к неадекватным «решениям» (вроде скоропалительного приобщения Малыша к благам земной цивилизации или к тривиальному образу «пикника на обочине»; в обоих случаях решения эти – в сравнении с угадывающимся в проблеме – кажутся ужасно несерьёзными). Видите ли, нас всех учили в духе примата материального над духовным, социального над общекультурным, – и до того научили, что мы духовное-то вообще перестали замечать. И Малыш, и Пришельцы поражают героев Стругацких своими вещественными, прагматическими, так сказать, возможностями (кстати, – вдайся Стругацкие в «восстановление» культуры Пришельцев по оставленным следам, и эти следы тотчас потеряли бы в своей «божественной», сверхчеловеческой фантастичности, в своём всемогуществе, а оно весьма важно для них). Это всемогущество вызывает у героев одно желание – овладеть им; причём, овладеть не столько в интеллектуальном, сколько опять-таки в прагматическом плане (чем и занимаются герои). Сюжет направлен не на познание, как, скажем, в «Эдеме», а именно на овладение – в надежде рая".
... and the Bookman

Заповедник

Хорошо поутру открыть книгу и прочитать: "Живописец Лобанов праздновал именины своего хомяка".
В этом - одна из функций литературы.
... and the Bookman

(после разговоров)

«Метафизичность» текста не зависит от веры: метафизичны и «православный» Достоевский, и атеисты Пратчетт или Жадан. Поскольку речь идет о важности в системе мира того, что находится по ту сторону. А есть там что-то или нет – вопрос вторичный. Совершенно неметафизичен Лев Толстой: его мир, его герои и его этика в этом не нуждаются. «Бог» у него – не более чем костыль для этики и (по точной формулировке Кириллова в «Бесах») «страх смерти». И, конечно, культура устроена так, что не-католик Лем «не верит, но тоже в Бога», а посюсторонние этики, наследники Сократа (от Толстого до Стругацких) все равно работают с устойчивыми, хотя и вырожденными метафизическими формулами.
... and the Bookman

Как это делалось в Чехии

В сравнительно старой (советской) книге о Краледворской рукописи приведены слова одного чешского деятеля середины ХХ века:

«В нашей национальной жизни было и есть много легенд, как и у многих, особенно угнетенных народов, что вполне объяснимо. У нас не было ничего, в чем мы нуждались, и этот недостаток мы заменили легендой. Мы просто сказали, что у нас все есть, и так как мы, собственно, нисколько не жили истинной реальностью, а скорее лишь иллюзиями и фантазиями, этого нам было, по крайней мере на первых порах, достаточно. Так, мы сказали, что рукописи являются древнейшими документами славянской культуры в Чехии, что Пухмайер равен Гете, Клицпера — Шекспиру и т. д. Что из того, что это не было правдой? Пока мы это говорили сами себе, все сходило с рук. Но как только захотели подышать свежим европейским воздухом и стать европейским народом в действительности, по крайней мере в области культуры, все было как в сказке: рукописей не стало, нашего Гете не стало, Шекспир тоже исчез, и нагая действительность стояла перед нами. И лишь тогда начался реальный труд, лишь тогда возникла наша настоящая культура, которая делала нас действительным народом не только в собственных глазах, но и в глазах иных народов».

Автор – Зденек Неедлы, фигура более чем одиозная (см. о его советских подвигах хотя бы в английской википедии). Но сказано правильно: «реальный труд».
... and the Bookman

Текст и критика

В Википедии приведены отзывы современников на «Даму с собачкой». Смешнее всех, конечно, Толстой («Это всё Ничше»), но и Лейкин неплох. Я бы сказал – типичен.

«Небольшой этот рассказ, по-моему, совсем слаб. Чеховского в нём нет ничего. Нет тех картин природы, на которые он был такой мастер в своих первых рассказах. Действие в Ялте. Рассказывается, как один пожилой уже приезжий москвич-ловелас захороводил молоденькую, недавно только вышедшую замуж женщину, и которая отдалась ему совершенно без борьбы. Лёгкость ялтинских нравов он хотел показать, что ли!»

Дело Лейкина, между тем, живет. Я уже кажется, как-то говорил, что мне однажды попалась американская антология рассказа (в диапазоне от Чехова до Ле Гуин), предназначенная для начинающих писателей. После каждого рассказа шли задания, и после «Дамы…» –«напишите еще одну главу этого рассказа». Хотя задание, естественно, должно быть противоположным: «Объясните, почему тут нельзя добавить ни одного слова». (А вот удалить – можно. Чехов, как известно, сокращал «Анну Каренину» по ходу чтения; мне хочется сделать то же с некоторыми его безусловными шедеврами.)
... and the Bookman

April Fool’s Day, или До дня народження М. В. Г.-Я.

Из воспоминаний Тимофея Пащенко, ученика Нежинской гимназии:

«Был у нас товарищ Р[иттер] – большого роста, чрезвычайно мнительный и легковерный юноша лет восемнадцати. У Р. был свой лакей, старик Семен. Заинтересовала Гоголя чрезмерная мнительность товарища, и он выкинул с ним такую штуку: "Знаешь, Р., давно я наблюдал за тобою и заметил, что у тебя не человечьи, а бычачьи глаза. Но все еще сомневался и не хотел говорить тебе, а теперь вижу, что это несомненная истина: у тебя бычачьи глаза". Подводит Р. несколько раз к зеркалу, тот пристально всматривается, изменяется в лице, дрожит, а Гоголь приводит всевозможные доказательства и наконец совершенно уверяет Р., что у него бычачьи глаза. Дело было к ночи; лег несчастный Р. в постель, не спит, ворочается, тяжело вздыхает, и все представляются ему собственные бычачьи глаза. Ночью вдруг вскакивает с постели, будит лакея и просит зажечь свечу; лакей зажег. – "Видишь, Семен, у меня бычачьи глаза?" Подговоренный Гоголем, лакей отвечает: "И впрямь, барин, у вас бычачьи глаза! Ах, боже мой! Это Н. В. Гоголь сделал такое наваждение!" Р. окончательно упал духом и растерялся. Вдруг поутру суматоха. "Что такое?" – "Р. сошел с ума! Помешался на том, что у него бычачьи глаза!" – "Я еще вчера заметил это",– говорит Гоголь с такою уверенностью, что трудно было не поверить. Бегут и докладывают о несчастьи с Р. директору Орлаю; а вслед бежит и сам Р., входит к Орлаю и горько плачет: "Ваше превосходительство. У меня бычачьи глаза!" Ученейший и знаменитейший доктор медицины директор Орлай флегматически нюхает табак и, видя, что Р., действительно, рехнулся на бычачьих глазах, приказал отвести его в больницу. И потащили несчастного Р. в больницу, в которой и пробыл он целую неделю, пока излечился от мнимого сумасшествия».
Just Homsa

А где-то там

скоро выйдет в свет альбом Чарльза Весса "The Art of Stardust" о том, как они с Гейманом работали над этой книгой; и "Властелин Колец" с рисунками и эскизами автора.

А мы тут.
The Bad

И гордый Гоголь

hohol1

hohol2

На Андріївському узвозі без анонсування й обговорень встановили пам’ятник Гоголю

Теперь в Киеве не только два памятника Ахматовой, но и два Гоголя (плюс, как мне напомнили, на том же Андреевском есть еще памятник Носу Гоголя).
Еще бы второго Хмельницкого, вторую арку Дружбы Народов и вернуть всех трех Лениных на Крещатик.
... and the Bookman

Юбилей

В этом году исполняется ровно тридцать лет, как Джордж Р. Р. Мартин начал писать «Песнь льда и огня», известную народным массам как «Игра престолов» (и уже, очевидно, не допишет).
Когда выходили первые сезоны сериала, очень любопытно было наблюдать за крайне многочисленными отзывами, которые начинались однотипно: «Я, вообще-то, фэнтези не читаю, но сериал смотрю с удовольствием». Социология литературного вкуса во всей красе: фэнтези – это то, что все («все мы», как говорил Кролик) не читают, а сериалы – это то, что все (те же «все мы», все, кто принят в наш клуб) в данный момент смотрят. Сравнительное качество книги и фильма значения не имеет.
А книгу жалко. Третий том был очень хороший.