Category: отношения

Category was added automatically. Read all entries about "отношения".

True Neutral

Надписи города К.

P1160055
P1160056

Патоновский мостик после реконструкции.
(Для некиевлян: это где "влюбленные" вешают "замочки".)


P1160060

Трехсвятительская. "Конкурс інвестиційних проектів для розвитку сіл, районів, міст України".
... and the Bookman

Гендер в Неверленде

Известно, что в англо-американских постановках «Питера Пэна», начиная с самой первой, мистера Дарлинга и капитана Крюка играет один актер. Понятно: оба персонажа из зависти, а точнее, от ущербности, пытаются разрушить идиллию, в центре которой Венди.

Менее известно, что, по замыслу Барри, капитана Крюка должна была играть исполнительница роли миссис Дарлинг. Пьеса в том варианте имела подзаголовок не «Мальчик, который не хотел вырастать», а «Мальчик, который ненавидел мам». А это уже совсем другая история. Венди – приемлемый заменитель мамы, прежде всего, потому, что Питер принимает на себя роль отца семейства. А Крюк – это мама-враг, мама-власть, мама-взрослый.

(А в «нулевом» варианте пьесы Крюк вообще не предполагался: главзлодеем был сам Питер. Так сказать, Мальчик-с-волосами-как-пух-чертополоха.)
... and the Bookman

Из черновиков Корнея Чуковского

"Тараканище"
И сказал ягуар:
Я теперь комиссар,
Комиссар, комиссар, комиссарище
И прошу подчиняться, товарищи,
Становитесь, товарищи, в очередь!

"Айболит"
А сломанное плечико
У бедного кузнечика
По-прежнему болит:
Не вылечил кузнечика
Доктор Айболит:
Сидит себе зелененький
На веточке на тоненькой
И тихо голосит:
Но ах, его не видит,
Но ах, его не слышит
Доктор Айболит.
Доктор Айболит
Крепко-крепко спит.


Гумилев говорил, что Чуковский - человек хореический и "Онегина" писал бы так:

Дядя самых честных правил,
Как не в шутку занемог,
Уважать себя заставил,
Лучше выдумать не мог.
... and the Bookman

Мэрисьюистика

Джордж Элиот. Глупые романы леди-писательниц

Глупые романы леди-писательниц - это класс с множеством подвидов, и каждый подвид определен специфическим сортом глупости, доминирующим в романе: пустота, банальность, ханжество или педантичность. Но коктейль из всех составляющих, эта комбинация разнообразной женственной бессмысленности, производит самую большую категорию подобных произведений, которую мы можем выделить в особенный сорт "мозги-и-шляпки". Героиня, как правило, леди (урожденная или же получившая дворянство в наследство от родственника) с порочным баронетом, любезным герцогом или неотразимым младшим сыном маркиза в качестве возлюбленного на первом плане, священником и поэтом-воздыхателем на среднем и толпой поклонников, смутно указанных на периферии. Ее глаза и ее ум одинаково ослепительны; ее нос и ее мораль одинаково избавлены от неправильности; у нее превосходное контральто и превосходный интеллект; она безупречно одета и безупречно набожна; она танцует как сильфида и читает Библию в оригинале. Или же, возможно, героиня неблагородного сословия, но в этом случае богатство и статус - единственное, чего ей недостает. Ее непременно принимают в высшем обществе, где героиню ждет триумф: она отвергает множество предложений руки и сердца и получает самую лучшую партию. В финале она носит фамильные или иные драгоценности как корону высшей добродетели. Беспутные мужчины кусают губы в беспомощном смущении от ее находчивых ответов, или же тронуты до раскаяния ее порицанием, которое по соответствующим случаям взлетает к высотам риторики. В публичных выступлениях она удивительно красноречива, в приватных разговорах она удивительно остроумна. В ней признают глубокую проницательность, она видит насквозь поверхностные философские теории, ее замечательное природное чутье служит чем-то вроде хронометра, мужчинам остается лишь сверять с ним свои часы, и все будет хорошо. Мужчины рядом с ней играют подчиненную роль. Изредка и намеками вас уверяют, что рабочим днем мужчины ведут некие дела, но будто бы конечная цель их существования - сопровождать героиню в ее шествии по жизни. На балу они ослеплены; на выставке цветов они очарованы; на конной прогулке они околдованы ее благородным умением ездить верхом; в церкви они благоговеют перед восхитительной торжественностью ее манер. Она идеальная женщина в чувствах, в способностях, в грации. Несмотря на это в половине случаев она выходит замуж за неправильного мужчину и страдает от заговоров и интриг порочного баронета, но даже смерть питает слабость к такому совершенству и избавляет ее от ошибок в нужный момент. Конечно, порочный баронет будет убит на дуэли, а надоевший муж, умирая в своей постели, посылает за женой, чтобы попросить ее как о последней милости выйти замуж за человека, которого она действительно любит, и сообщить, что уже отправил ее возлюбленному записку, оповещая о благополучном устройстве дел. Перед тем, как сюжет приходит к этому желанному концу, нашему взору предстает образ благородной, прелестной и одаренной героини, которая проходит сквозь множество отвратительных ситуаций, но нас успокаивает осознание того, что все ее печали выплаканы в расшитый носовой платок, что обморок укладывает ее на самую лучшую обивку, и какие превратности ей ни пришлось бы претерпеть, от падения из кареты до бритья головы во время лихорадки, из всех испытаний она выходит, обладая еще более цветущим видом и еще более роскошными локонами.

(За ссылку спасибо b_a_n_s_h_e_e.)
... and the Bookman

О сглазе

Мне чрезвычайно интересна - профессионально и читательски - историческая проза, которая показывает иной способ мышления, присущий обитателям прошлого, иные предпосылки умозаключений ("Поиски Аверроэса", далее везде; "The science fiction approach doesn't mean it's always about the future; it's an awareness that this is different" – Нил Стивенсон).
Замечательный материал для размышлений на эту тему - "Застольные беседы" Плутарха; кажется, в сети их нет. Процитирую/перескажу один из диалогов (5, VII) –

О тех, у кого так называемый дурной глаз

Факты удивительным образом подтверждают рассказы о сглазе, а отказывать им в доверии на том лишь основании, что мы не можем их объяснить, несправедливо. Искать разумное объяснение для всего существующего – значит отрицать существование удивительного: ведь именно там, где от нас ускользает понимание причины, возникает удивление, а в этом начало философии.
Известно, что сглаз особенно вредит детям, поскольку они обладают мягким и слабым сложением, которое легче изменяется в сторону порчи. Филарх, однако, сообщает, что в области Понта живет древнее племя фибийцев, губительное и для взрослых: кого достигнет их взгляд, их дыхание или звук их речи, тот заболевает и чахнет. Обнаружили это, очевидно, те, кто приобрел вывезенных оттуда рабов.
Первопричина коренится в неких истечениях из тел: ведь и запах, и голос, и токи дыхания – все это частицы, посылаемые живыми телами и воздействующие на органы чувств. Дыхание создает пульсирующие толчки, которые сотрясают тело и порождают непрерывные истечения, направляемые по преимуществу через глаза. Наш орган зрения вместе с дуновением, несущим его огненный блеск, рассеивает удивительную силу, порождающую многие переживания и действия. Так, любящие взоры, хотя бы направляемые издали, зажигают огонь в душе влюбленных и возлюбленных.
Если человек может через посредство зрения подвергаться внешнему воздействию и претерпевать вред, следовательно, он может таким же путем и вредить.
Известно, что больные желтухой излечиваются, посмотрев на птицу-ржанку. Очевидно, она притягивает и воспринимает болезнь, которая устремляется через орган зрения. Поэтому ржанка и не выдерживает взгляда, а отворачивается и закрывает глаза: не из нежелания предоставить лечебную помощь, как полагают некоторые, а по той причине, что сама испытывает при этом как бы ранящий ее удар. Неудивительно, что из болезней самые заразные – именно глазные.
Каким же образом вредоносность взгляда воздействует на тех, кого он затрагивает?
Душевные движения соответственно располагают и тело. Эротические представления возбуждают половые органы, а озлобление собак, преследующих зверя, часто притупляет их зрение и ослепляет; от огорчений, денежных забот, ревности человек бледнеет и худеет; зависть злой порчей наполняет и тело, как это выразительно передают живописцы. И вот, когда человек, проникнутый таким настроением, устремляет на кого-нибудь свои взоры, то его глаза как орган, ближе всего расположенный к местопребыванию души, втянув в себя порчу, поражают того как бы отравленными стрелами. Ведь и укусы собак, сделанные ими в состоянии сильного раздражения, бывают особенно болезненны, и человеческое семя, как говорят, лучше укрепляется, если сходящиеся охвачены сильной страстью.
Вот почему от сглаза предохраняют амулеты: они отвлекают зрение своей необычностью, так что взгляд меньше поражает тех, на кого направлен.
... and the Bookman

Татьяна, друг мой милый

В стихотворной пьесе Трилунного "Онегин и Татьяна", появившейся в 1830 г., т. е. еще до окончания пушкинского романа, Онегин очень схож с Чацким. Характерно, что в число действующих лиц включена и грибоедовская Хлестова. Онегин поочередно стыдит и изобличает своих собеседников... Расставшись с Петушковым, надоевшим ему соседом Лариных, Онегин, в ожидании встречи с Татьяной, цитирует Пушкина:
Теперь Татьяна, друг мой милый,
Появись как яркий день,
Сквозь чугунные перилы
Ножку дивную продень!

(Иван Розанов. Пушкин в поэзии его современников // Литературное наследство. - Т. 16-18.)

А вслед за Розановым эту арию цитирует Борис Иванов в своей чрезвычайно странной книге "Даль свободного романа" (1959, переизданий не было). Это такая криптоисторическая (криптолитературная) фантазия на тему "А что, если бы Онегин и Татьяна были реальными людьми, чью историю Пушкин выставил на всеобщее обозрение". В общем, "автор проявил хорошее знание быта пушкинской эпохи и соединил общий странный замысел с рядом интересных наблюдений, свидетельствующих об обширной осведомленности" (Лотман). Кажется, именно Иванов первым заговорил о том, что в шестой главе нарушены почти все требования дуэльного кодекса. И придумал, для чего Зарецкому вообще была нужна эта дуэль.
Да и композиция очень нестандартна. Достаточно сказать, что центральная часть романа - это беседы сына Татьяны с Анатолием Чайковским, братом композитора. Князь N.-младший обвиняет Петра Ильича в диффамации и проч., и проч.
Тот случай, когда 700-страничная полудилетантская книга (да еще со "странным замыслом") читается влёт. Об авторе см.
The Bad

...Говорил коротко и страшно: - Жиды.

Отзыв на "Опыт автобиографии" Уэллса:

Чтение непростое, но крайне любопытное и поучительное.Особенно интересно узнать о том, какое будущее цивилизации предсказывал ( и всячески стремился приблизить) английский фантаст: Мировое правительство, возглавляемое интернациональной элитой, не признающее ни границ, ни суверенитетов, глобальный технический прогресс, уничтожение института семьи и брака, торжество рационализма и тотального атеизма. По нынешним меркам Уэллса можно отнести к самым фанатичным приверженцам так наз. глобализма и признать почетным посмертным консультантом "Большой 8-ки". "Друг СССР" в снисходительно-поощрительном тоне отзывается о Ленине, Сталине, большевиках, "великом коммунистическом эксперименте"... Так настоящий хозяин почесывает за ухом неразумную, но опасную зверушку, научившуюся радостно исполнять необходимые данному хозяину трюки. Читать книгу рекомендуется внимательно - ибо много проскальзывает "между строк", как бы вне воли автора - мотивы, действия, планы лондонских хозяев русской революции. И планы эти неуклонно воплощаются в жизнь уже десятилетия после смерти "посвященного" английского фантаста. Ну а завершает увесистый том сочинение "Влюбленный Уэллс" - довольно откровенное повествование о многочисленных романах (отнюдь не литературных), любовных связях писателя. Чтобы, значит, читатель не заскучал и не стал думать чего лишнего.

(А я-то, дурак, думал, что жиды революцию устроили на немецкие деньги. Нет, хозяева в Лондоне сидели, а Уэллс чуть не проговорился!
Да, и еще такая мелочь: "Влюбленный Уэллс" при жизни писателя вовсе не печатался и, стало быть, Проницательного Читателя от мыслей о Мировой Закулисе отвлекать никак не мог.
Лишний раз убеждаюсь: если меня раздражает, как именно человек формулирует свои эстетические оценки, - рано или поздно и политика выплывет.)
... and the Bookman

Василий Травников все еще лежит под камнем сим

Снова разыгралась моя комментаторская паранойя. На этот раз - на материале повести Ходасевича

Единственная известная нам книга, которую Травников читал в детстве, это "Арфаксад, халдейская повесть" Петра Захарьина (1793-1796). Беглое упоминание важно, как и все беглые упоминания в повести: "Арфаксад", как и "Жизнь Василия Травникова", представляет собой "публикацию" текста, найденного в семейном архиве. Литературное бытие Травникова (и как исторического лица, и как вымышленного персонажа) начинается с мистификации. "Травников вспоминал [повесть] впоследствии как образчик глупости" - Державин отзывался об одном из текстов Захарьина (идейно связанном с "Арфаксадом") как о "сущем вздоре, ни складу, ни ладу не имеющем" (Словарь русских писателей XVIII в., 1, 332]).

Родители Травникова некогда "играли Баха, модного композитора Моцарта, но всего чаще - дуэт из Пиччиниева "Роланда"". Кажется, важен не сам по себе дуэт любовников из популярной оперы, но имя Никколо Пиччини, которое, в силу соседства с Моцартом, должно напомнить строки из "маленькой трагедии":
Нет! никогда я зависти не знал.
О, никогда! - ниже, когда Пиччини
Пленить умел слух диких парижан...

Пиччини потерпел поражение в борьбе с Глюком, как пушкинский Сальери - в борьбе с Моцартом, как Василий Травников - в противостоянии литературе своего времени (в том числе и обоим Пушкиным).
... and the Bookman

В защиту опрометчивости

"Почти не сомневаюсь, что, когда Св. Георгий сразил дракона, он всем сердцем боялся принцессы".
(Г.К.Честертон. Викторианская эпоха в литературе)

"В наши дни ярые противники опрометчивых клятв ополчились даже на столь привычные обеты, как брачные. Их соображения по этому поводу выглядят самым невероятным образом. Им представляется, что брачные узы - это ярмо, надетое на человечество в результате таинственных происков дьявола, тогда как в действительности сами влюбленные впрягаются в это ярмо по обоюдному согласию. Изобретен даже термин, в котором одно слово прямо противоречит другому, - "свободная любовь", как будто влюбленный когда-нибудь был или может быть свободным в любви. Любовь по природе своей сама связывает себя, а институт брака лишь оказал рядовому человеку услугу, поймав его на слове".
(Г.К.Честертон. В защиту опрометчивости)