Category: происшествия

... and the Bookman

Not dead

Писатель конца XIX века Уильям Шарп (печатавшийся под псевдонимом Фиона Маклауд; состоявший в том самом Ордене Золотой зари) записал – или придумал, что записал, – слова старого Шеймуса Маклауда о языческих богах.

«Не все они мертвы. Они думают, что мы мертвы. Они не меняются. Они очень терпеливы – старые, древние боги».

(Эти слова с чьей-то легкой руки цитируют применительно к фейри – что ж, к ним это тоже относится.)
Just Homsa

Война Гнева

Я помнил, что это написал, но не помнил, когда. Оказалось - март 2005-го.

"Сочинял бы я фанфики по Толкину, обязательно написал бы о Войне Гнева. Для тех, кто не в теме, напомню: это конец Первой Эпохи. Валары, эльфы, люди против Моргота. И длилось побоище ни много, ни мало - сорок лет.
Эпизод войны глазами человека, который, сколько помнит себя, живет на оккупированной территории. Семья его погибла. Он знает, что победа светлых сил неизбежна, но знает также, что ему до победы не дожить. И предчувствует, что закончится всё гибелью Белерианда. Но не принимать участие в войне - значит обрекать следующие поколения на ту же судьбу. Ассенизаторская работа, по сути. Никакого удовлетворения, кроме морального. И так сорок лет подряд - бои за одну сопку в районе Тангородрима".

Во время войны можно только хорошо делать свою работу.
"Кості мають міцно зростатись. Шрами повинні додавати злості".
... and the Bookman

Не так ли и ты, Русь?

Коллеги и френды, есть ли в сети в сколько-нибудь пристойном качестве обложка Гоголя к первому изданию "Мертвых душ"? Ко второму - есть, а к первому - находится вот разве что такое.

... and the Bookman

Дурно пахнут мертвые слова

circus
Собирался к заочникам читать лекцию о Серебряном веке и поймал себя на том, что напеваю «Слово» Гумилева на мотив «Широка страна моя родная».

Еще один кирпичик в (анти)утопию, о которой я как-то писал: победивший соцреализм с хорошим вкусом, где лучший и талантливейший – Пастернак (стихотворение из цикла «Художник» о Сталине), а главный прозаик – Платонов («Счастливая Москва»).

Ну, и вот: эксцентрический авангард Александрова «Цирк» по сценарию Хармса и Введенского (скрипт-доктор – Шварц). В финале все радостно маршируют под музыку Лебедева-Кумача на слова Гумилева, только вместо грозного «Но сурово брови мы насупим» – не менее грозное «Но забыли мы, что осиянно...»

Кажется, это более реально, чем хотелось бы.

(В УСРР даже имена менять не нужно: Хвыльовый, Тычина… разве что Зеров на лидера национал-коммунистического литературоведения не годится. Ничего, был бы Айзеншток.)
... and the Bookman

О малороссийском мазохизме

«Н. И. Костомаров, живший у Петра Петровича [Гулака-Артемовского] во время своего студенчества, в тридцатых годах, слышал от него не раз, что отец его всегда, и даже в то время, когда Смела принадлежала еще Польше, отличался горячею привязанностью к России, за то, что в 1789 году, во время смут, бывших в том крае, он подвергся жестокому истязанию со стороны поляков. В память этого события, старик до смерти хранил тот пук розог, которым его истязали, в киоте, как святыню, вместе с образами. Артемовский, унаследовав после смерти отца этот пук розог, вместе с киотом, свято хранил его и любил показывать своим гостям, причем входил во все подробности приключения».
(«Очерки истории украинской литературы XIX столетия» Николая Петрова, 1884)
... and the Bookman

А теперь слайды

«Моей бедной Лолите приходится нелегко. Самое обидное, что если бы я сделал ее мальчиком, или коровой, или велосипедом, обыватели, скорее всего, и ухом бы не повели».

«Мальчик» – вероятно, из «Смерти в Венеции», «корова» – из «Поселка» Фолкнера, а велосипед как-то смутно мерещится, но, может, это уже что-то постнабоковское.
... and the Bookman

Смерть на миру

Есть такой простейший способ филологического гадания: открываешь том Лотмана – и находишь то, что тебе именно сейчас нужно для работы или просто актуально.
Сегодня я перечитывал его статью «“Договор” и “вручение себя” как архетипические модели культуры”», которую успел позабыть, и нашел там не только разбор магической системы отношений (для работы), но и:
Напомню: Лотман показывает, что в культуре западного христианства идея договора освящена авторитетом римской государственности, а в русской традиции договор возможен только с чертом или его субститутом (медведем и пр.), а потому непременно должен быть нарушен. Договорное сознание мыслилось как языческое и греховное. Праведность же – во «вручении себя» вышнему начальству, а там уже – «жаловати есмя своих холопей волны, а и казнити волны же есми были». Наглядный пример, который Лотман, конечно, не приводит, это Переяславская рада, на которой московские послы не могли понять, какой такой присяги хочет гетман от царя.
В рыцарской культуре (на Руси – Данило Галицкий) воинская смерть – это обмен жизни на славу. Далее – цитирую Лотмана:

«С противоположной позиции не может идти и речи об обмене ценностей: возникает поэзия безымянной смерти. Наградой является растворение в абсолюте, от которого не ждут никакой взаимности. Дракула не обещает своим воинам славы и не связывает гибели с идеей справедливого воздаяния – он просто предлагает им смерть по его приказу безо всяких условий [...].
Распространяя на государственность религиозное чувство, социальная психология этого типа требовала от общества как бы передачи всего семиозиса царю, который делался фигурой символической, как бы живой иконой. Уделом же остальных членов общества делалось поведение с нулевой семиотикой, от них требовалась чисто практическая деятельность. Показательно, что практическая деятельность при этом продолжала в ценностном отношении котироваться весьма низко; это давало возможность Грозному называть своих сотрудников “страдниками” – они как бы низводились на степень, на которой в раннефеодальном обществе были только холопы, находившиеся вообще вне социальной семиотики. От подданных требуется практическая служба, приносящая реальные результаты. Их забота о социально-знаковой стороне своей жизни и деятельности воспринимается как “лень”, “лукавство” или даже “измена”».

Из этого, между прочим, видно, что современная российская система деградировала до допетровской стадии. Даже тот элемент договорности, на котором держались 2000-е (материальное благополучие в обмен на молчаливую лояльность), вычеркнут. «Знали они, что бунтуют, но не стоять на коленях не могли».
... and the Bookman

Честный игрок

Есть переводы, которые сами по себе - тест на знание языка оригинала. Книга "Набоков о Набокове и прочем" (2002) каждый раз, как я беру ее в руки, доставляет мне новые радости.

«Если герой мертв и беззащитен, должно пройти столетие или около того, прежде чем могут быть опубликованы и подвергнуты насмешкам его дневники. В этой связи меня удивляет мнение рецензента несанкционированной биографии Т.С. Элиота, сказавшего, что "известный человек — живой или мертвый — честная игра"».

Fair game, good sir, fair game!
... and the Bookman

Эпиграф, которого не было

Из замечаний Максима Горького к "Иуде Искариоту" Леонида Андреева:

«Мне кажется, вещь эта нуждается в эпиграфе подобном таким:
"Иуда был человек, и потому в нем жила трагедия"
"Иуда был человек, и потому было в нем нечто таинственное и прекрасное"
"----------------------- и потому он жаждал незыблемого"
"----------------------- и потому он был дерзок в исканиях своих"
"----------------------- и потому - без конца!"».

Не хватает разве что "Иуда - это звучит гордо". Редактура подчас говорит о человеке не меньше, чем его собственные тексты (сказал редактор).
... and the Bookman

Когда это еще не было трендом

https://www.arthur-conan-doyle.com/index.php?title=Sherlock_Holmes_(play_1893-1894)
Одна из первых пьес о Великом Детективе была поставлена в Глазго в 1894 году. Ее автором был некий Чарльз Роджерс, и называлась она "Шерлок Холмс: Психологическая драма".
Уилтон Харшер, сумасшедший, прячется от полиции в доме Уотсона, бьет доброго доктора и относит бесчувственное тело в свой дом. Уотсон в лучших традициях теряет память и не узнает Холмса, который в конце концов его находит. Более того: Уотсон соглашается жениться на дочери Харшера и не узнает собственных жену и ребенка, встретив их в церкви во время церемонии. Холмс, чтобы остановить Уотсона, одурманивает его, после чего сыщик арестован и обвинен в убийстве. Холмс сбегает, добирается до центрального госпиталя как раз вовремя, чтобы предотвратить "посмертное" вскрытие тела Уотсона. Харшер кончает жизнь самоубийством, память возвращается к Уотсону, и он воссоединяется с семьей.
Фанфикеры такие фанфикеры.
(Кстати, именно в этой пьесе мальчик-слуга получает имя Билли. Потом - пьеса Уильяма Джиллета, а потом и сам Дойл это включил в Канон.)